Печенье и когти - Флер ДеВилейни

движениями он разжигает пламя, и комната озаряется теплым золотистым светом.

Я улыбаюсь, задыхаясь вопреки себе.

— Это потрясающе.

Он потирает затылок, взгляд ускользает.

— Пустяки. Я бы не смог смириться с тем, что ты замерзнешь здесь одна.

Слова должны звучать обыденно. Но они такими не кажутся.

— Конечно. Тебе, наверное, нужно возвращаться домой, — я взглядываю на телефон. За полночь. Заряд — жалкие пять процентов, красная иконка сверлит меня, будто личное оскорбление. По крайней мере, завтра у меня выходной, так что если он сядет до того, как появится электричество, я не просплю на работу.

Бенджамин даже не смотрит на мой телефон или бурю снаружи. Вместо этого его глаза скользят по темной комнате, затем останавливаются на прислоненному к стене дереву.

— Что ж, твою елку еще нужно установить. Где у тебя подставка?

Я замираю. Сердце проваливается в желудок.

— Подставка?

Он приподнимает бровь, весь такой сурово-терпеливый.

Со стоном, я прячу лицо в ладонях.

— У меня ее нет. Я просто была взволнована, ладно? Я достала елку, но не совсем продумала, как не дать ей рухнуть на пол.

Уголок его рта дергается.

— Ошибка новичка.

— Не смейся надо мной. Это мое первое Рождество в одиночку, большое спасибо.

— Что ж, тебе повезло, — размышляет он, словно я весь вечер ждала, когда он ворвется подобному рождественскому лесорубу-рыцарю, — у меня есть одна в кузове грузовика.

Прежде чем я успеваю выдать хоть слово возражения, он исчезает в буре и появляется минуту спустя с зеленой металлической подставкой. Снежинки прилипли к его бороде и волосам, поблескивая в свете свечей, словно серебряные искорки.

Мне правда нужно перестать пялиться.

Он присаживается на корточки в углу, чтобы втиснуть дерево в подставку, мышцы играют под фланелью.

— Ай.

Я резко поднимаю голову.

— Что случилось?

— Ничего, — слишком быстро отвечает он, поднося руку ко рту.

Я, прихрамывая, подхожу ближе, несмотря на его взгляд.

— Что значит «ничего»? Ты только что прошипел, как вампир перед солнечным светом.

Он отмахивается.

— Все в порядке. Сядь, Хэйзел. Я почти закончил.

— Это не «ничего». Ты порезался, — я замечаю проблеск красного на его ладони, и желудок сжимается.

— Со мной все будет в порядке.

— Ага, ну, а мне не все равно, что ты истекаешь кровью на мой новый пол, — я упираю руки в бока. — Дай свою руку.

Его глаза сужаются, и на мгновение мы замираем в противостоянии. Затем он вздыхает, бормоча что-то под нос об упрямых женщинах, и нехотя протягивает ее.

— Хороший мальчик, — я разворачиваюсь на пятках и хромаю к кухне, где припрятала аптечку.

— Я не собака, и это всего лишь царапина, — бросает он мне вслед.

— Ага. Это то, что все крутые парни говорят прямо перед тем, как рухнуть от столбняка.

Он на самом деле усмехается, низко и хрипло.

— Почти уверен, столбняк так быстро не работает.

Когда я возвращаюсь, ставлю аптечку на пол и бережно беру его руку. Даже с порезом, его ладонь, грубая и теплая в моей, посылает мурашки вверх по руке. Я отбрасываю эту мысль и сосредотачиваюсь на очистке раны.

В тот миг, когда антисептик касается кожи, он шипит и пытается дернуть руку назад.

— Больно, — рычит он сквозь стиснутые зубы.

Я усиливают хватку.

— Если я не очищу ее, у тебя будет заражение. А теперь перестань быть ребенком.

Его глаза опасно вспыхивают, но больше он не отдергивает руку.

— Если бы мне не пришлось устанавливать это чертово дерево, я бы вообще не порезался.

Мой взгляд взмывает, чтобы встретить его.

— Тебе и не нужно было меня спасать.

Его челюсть дергается, что-то грубое вспыхивает в его выражении.

— Я не мог оставить тебя одну, замерзшую на той горе.

Последовавшая тишина кажется наэлектризованной, тяжелой от всего невысказанного. Грудь сжимается, пока я аккуратно бинтую его ладонь, а когда заканчиваю, сжимаю его пальцы. Порез уже выглядит меньше, не таким болезненным.

Кто ты, Бенджамин?

— Спасибо. За все, — шепчу я. Голос дрожит, несмотря на все мои попытки сохранить его твердым.

Пока снег снаружи становится все гуще, запирая нас вместе в мерцающем свете огня, я не могу не думать, что, возможно, настоящая опасность сегодня — не моя лодыжка и не буря.

А он.

Он прочищает горло, быстро отступая, будто расстояние между нами сделает момент менее интимным.

— Мне следует вернуться на ферму, пока дороги не замело. Твоя елка установлена. Тебе нужно лишь наполнить подставку водой.

Я выдавливаю улыбку, пытаясь игнорировать внезапную ноющую пустоту в груди.

— Да. И мне нужно украсить ее, — я опускаюсь на колени рядом с картонными коробками, роясь в спутанных гирляндах и украшениях, которые тихо позванивают в тихой комнате.

Он задерживается на мгновение, затем наконец произносит:

— Спокойной ночи, Хэйзел.

Дверь закрывается за ним, и вот так просто тишина кажется острее — более одинокой — чем была за последние месяцы.

Я расхаживаю по кухне, допивая какао просто чтобы занять руки. Без электричества, чтобы включить рождественские песни, я напеваю их себе под нос, пытаясь заполнить пустоту. Голос кажется тонким, как будто поглощенным бурей.

Затем — три отчетливых стука.

Сердце подскакивает к горлу, пока я тороплюсь к двери, задыхаясь. Когда я распахиваю ее, на крыльце стоит Бенджамин, запорошенный снегом и невероятно надежный, будто ему здесь самое место. Он выглядит так, словно шагнул прямиком из одного из тех фильмов Hallmark, на которых я выросла, — только шире, грубее и совершенно реальный.

— Ты вернулся? — слова вырываются, прежде чем я успеваю их поймать.

— Я забыл сказать, как потушить огонь, когда станет достаточно тепло, чтобы ты была в безопасности, пока спишь, — говорит он, голос низкий, глаза скользят мимо меня к мерцающему свету свечей. — Не хотел, чтобы ты проснулась в доме, полном дыма.

— Это очень внимательно с твоей стороны, — бормочу я, взглянув за его спину. Грузовик едва виден с улицы сквозь метель. — Но ты не можешь ехать домой в такую погоду. Ты даже свой грузовик не увидишь.

— Я управлял машиной и в худших условиях, — его тон спокоен, но челюсть напрягается, выдавая его.

— Сомневаюсь. Я тебя-то с трудом различаю, стоящего прямо передо мной.

Его губы дергаются.

— Упрямая.

— Кто бы говорил, — бормочу я — и затем его рука внезапно оказывается рядом, теплые пальцы приподнимают мой подбородок, твердо и уверенно.

Дыхание застревает. Голубые глаза, яркие, как буря, держат мои. И прямо над нами, слегка покачиваясь от сквозняка открытой двери, висит веточка омелы, что я приколола ранее на удачу.

Его взгляд скользит вверх, затем возвращается ко мне.

— Хэйзел… — он шепчет мое имя, словно