Волны любви. Маленькие семейные истории - Диана Вран

смазывал подошвы каким-то средством. Так вот, значит, где он рыщет. Видимо, в кабинете происходит что-то очень важное.

Кроме директора, там находились лысоватый господин в светло-зеленой водолазке и темно-зеленом клетчатом пиджаке, двое парней и девица с третьего этажа. А еще рыжая девчонка, старше нас на два класса. Весь прошлый учебный год она как бы ненарочно всё время попадалась мне на глаза. С этого года она вместе с классом перешла в старшую возрастную группу на третий этаж и я её ещё не видел в начавшемся году.

— Так-так, Риггерт, проходите, мы все вас ждём и хотим сделать вам хорошее предложение. Я посмотрел успеваемость в вашем классе. У вас очень неплохие успехи. Думаю, к концу этого учебного года вы сможете выбиться в группу лучших учеников.

— Господин директор, судя по составу присутствующих, вы хотите предложить мне экстерном перейти на третий этаж?

— Нет-нет, Риггерт, речь совсем о другом. Хотя… если подумать, в вашем ироничном вопросе есть некоторая доля правды. Я слышал, что вы неплохо играете на гитаре?

— От кого вы слышали? Я никому об этом не говорил.

— Так-так, это совсем не важно от кого. То, как вы мне ответили, доказывает, что мои предположения верны. Так вот, мы предлагаем вам принять участие в нашем новом инструментальном ансамбле. Будущие участники все перед вами. Как видите, они старшеклассники и, таким образом, вы действительно оказываетесь в старшей возрастной группе. Господин Зауэр, присутствующий здесь, известный в городе музыкальный продюссер, любезно согласился стать руководителем нашего ансамбля.

— Мне кажется, что мой отец не даст согласие. Я живу в другом городе.

— Не беспокойтесь, я беру переговоры с вашим отцом на себя. Думаю, что мне он не сможет отказать.

Интересно, почему он так уверен в этом?

Тут же состоялось организационное собрание. Составили план репетиций и обсудили репертуар первого концертного выступления. Зауэр попросил всех придумать себе сценическое имя.

Когда мы стали расходиться, ко мне из-за угла метнулся Киршнер.

— Риггерт, представляешь, Так-так, (это было прозвище директора) бился за твою кандидатуру как лев. Эти переростки никак не хотели тебя брать: «Не нужна нам эта малявка! Мы найдем своего парня посерьёзнее». Придурки! Они же не знали, что ты та ещё каланча. Слушай, а что это Так-так хочет с тебя поиметь?

Я не стал поддерживать разговор, рысью припустился в класс за рюкзаком и на городском автобусе поехал на вокзал. До отправления моей электрички времени оставалось в обрез.

Сидя в полупустом вагоне, я мысленно готовился к сегодняшнему вечеру. Итак, папа. Сегодня ты обыграл меня со счётом 1:0. После того, что рассказал Пузырь, у меня не осталось сомнений, что за всем этим стоишь именно ты. У тебя получился умный ход на пути к примирению со мной и мне жаль, что ты опередил меня. Но ты ещё не знаешь, что надумал я. Ставлю три против одного, что мой ход снесет тебе башку. И ты навсегда забудешь о моей выходке месяц назад, и мне не придется просить у тебя прощения.

Я примчался домой позже обычного. Меня била нервная дрожь. Не помогли даже две тарелки супа и пять штук зраз с овощным рагу.

Отец приехал с работы и сразу пришел ко мне.

— Хенри, как дела в школе? Какие новости?

— Как обычно. Ничего интересного.

Мы помолчали, и молчание затягивалось. Отец прервал его первым.

— Сегодня мне звонил директор гимназии и просил разрешения на твое участие в эстрадном ансамбле. Я подумал, что тебе это будет интересно и согласился. Только нам втроём нужно будет договориться, как ты будешь добираться домой после репетиций, концертов. Как ты на все это смотришь?

— Я смотрю в учебник физики.

— Хенри!.. Если надумаешь это обсудить, я буду у себя в кабинете.

Выдержав приличную паузу не менее тридцати минут, я пошел к отцу.

— Ну, слушаю тебя. Что ты хочешь сказать?

— Папа, у меня деликатный вопрос. Не знаю, как тебе объяснить… В-общем…, можно я буду называть Лину мамой?

Отец дёрнулся в кресле, как будто споткнулся на ровной дороге и уставился на меня.

— Ты знаешь, я уже стал забывать, как звучит это слово. Иногда так хочется его произнести. Мне кажется, что маме на небесах будет приятно услышать, хотя мое обращение и будет к чужой женщине. И потом Лина все-таки заботится обо мне.

— Хенри, я очень рад, что ты заговорил об этом. Думаю, что Лина будет тоже рада, но прежде тебе нужно поговорить с ней, а не со мной. Я не могу отвечать за нее и не могу до конца быть уверен в её реакции на твое предложение.

— Да, папа, это обязательно. Но вначале я хотел получить твое одобрение.

При этих словах мне показалось, что в уголках его глаз стали набегать слезы. Ну, точно, три к одному в мою пользу. Всё-таки неплохая вещь эта «проклятая немецкая сентиментальность», если умело ею манипулировать.

На следующее утро я проснулся с ощущением, что в моей жизни случилось что-то очень хорошее и светлое. Хотелось схватить гитару и извлечь из ее струн что-нибудь, чтобы вместе со мной проснулся весь город. На улице было ещё сумеречно. Лужайка перед домом была освещена фарами стоявшей в гараже машины. На отца, видимо, тоже нашло вдохновение, и он с утра пораньше спустился в гараж и чем-то там занимался. Рассеянный свет фар создавал поистине космический пейзаж. Трава казалась белой. Несколько розовых кустов, попавших в фокус фар, отбрасывали до самого штакетника тени, выглядевшие неземными колоссами. Свет фар вибрировал и в нем кружились то ли насекомые, то ли мелкие пылинки осеннего тумана.

Я спустился на кухню. Там было тихо, светло и пусто. На столе стояла отцовская чашка с недопитым кофе. Мне пришлось самому сварить себе какао с молоком и сделать пару тостов. Лина недавно выкупила заправку на автостраде Ганновер — Бремен и вчера уехала туда со своим партнёром Шульцем присмотреть место для автомастерской. Они должны были вернуться сегодня вечером. Никогда ещё мне не хотелось так сильно, чтобы Лина побыстрее приехала. Я был уверен, что моя просьба называть ее мамой