Натали Де Рамон - Рыцарь моих снов

— Я никогда не уйду от тебя, — сказал он.

— Я знаю, — сказала я и поправила его прядь.

Он наклонил голову и крепко-крепко поцеловал меня в губы. От его лица и волос пахло морем. Переводя дыхание, он отстранился. Голубые счастливые глаза. Потом поцеловал еще раз, заскользил губами по моей шее, плечам, груди, животу, и мы сразу же оказались в моей постели, залитой лунным светом, таким плотным, что им можно было укрыться, как простыней. И я тоже целовала его губы, щеки, шею, плечи, грудь, чувствуя силу и нежность…

— Вот видишь, — сказал мой папа, — а ты не верила!

— А где слон? — спросила мама. Она расставляла фигуры на шахматной доске. — Одного слона не хватает.

— Вот он, мама, — я достала шахматную фигурку из кармана соболиной шубы и протянула ей на ладони. — Я нашла его вчера.

Мама с удивлением посмотрела на мою ладонь. Я тоже посмотрела. Там стоял малюсенький пингвин. Он захлопал крылышками, почесал клювом бочок и, ловко спрыгнув на шахматную доску, засеменил к папе. Мы все засмеялись.

Я проснулась с улыбкой. Правда, я не поняла, куда подевался Дюлен. Его не было с нами, а ведь он обещал не уходить от меня никогда! Ладно, улыбнулась я еще раз, припомнив крошку-пингвина, это же сон! Главное, я увидела папу и маму. Они там играют в шахматы. Все хорошо!

Теперь я могла позволить себе окончательно сформулировать план. Итак, все дни до возвращения Дюлена я провожу на башне, в замке я все равно только всем мешаю. Мадам Жозефиной и остальными покупателями пусть спокойно занимается Пат, хозяйством — старина дворецкий. А я жду Дюлена. И пусть то, что произошло с нами сегодня во сне, произойдет в день его появления и на башне!

Я хочу, чтобы это произошло! Неважно, что он торговец недвижимостью, а я — орнитолог и вот-вот расстанусь с замком, и что у нас нет ничего общего. Это неважно! Точно так же неважно и то, что произойдет потом.

Почему? Но я ведь уже объясняла: если бы вчера я свела счеты с жизнью, не было бы сегодняшнего дня, завтрашнего, дня через неделю. Ничего бы не было! Поэтому какая разница, что случится в то время, которого могло бы не быть? А если оно есть и хочется верить, что будет, почему же не помечтать? Почему не использовать это вновь приобретенное время — то самое, которого у меня могло и не быть, — на воплощение сна в реальность? Что предосудительного в том, что я хочу наяву поцеловать и обнять человека, который уже столько времени в образе рыцаря приходит ко мне в снах? Нет, конечно, я могу и ошибаться, и Дюлен — вовсе не он. Глупости! Он! Я точно знаю. Я не первый день вижу сны.

Или я мечтаю о рандеву не вовремя — только что умер мой отец? Но чем же любовь хуже смерти? Почему в случае любви надо считаться с тем, вовремя она или нет, но никому и в голову не придет осуждать смерть, которая как раз-то всегда не вовремя? Лично я сильно сомневаюсь, что смерть лучше любви. Конечно, я могу и ошибаться, но мне не доводилось разговаривать с человеком, кто провел в состоянии смерти хотя бы год, а потом поделился бы со мной своими впечатлениями. Зато я знаю людей, которые провели не один год в состоянии любви, и им было хорошо! Знаю не понаслышке, не чье-то субъективное мнение — счастливых людей в этом состоянии я видела собственными глазами. Пример? Пожалуйста, мои родители. Еще я думаю, — но это, прошу заметить, мое личное, собственное мнение, а вовсе не аксиома, — что, даже перешагнув за порог смерти, любящие люди все равно остаются в состоянии любви и там, за этим порогом, они чувствуют себя совсем иначе, чем те, которые не имеют любви.

Поэтому я, «находясь в здравом уме и трезвой памяти», хочу любви! Хочу совершенно осознанно и целенаправленно. Причем мои запросы весьма скромны, речь идет не о годах любви, а всего лишь об одном дне — «дне через неделю». О том, что произойдет потом, я так же мало волнуюсь, как и о том, что произошло бы со мной, сведи я вчера счеты с жизнью. Я не знаю, что там, в этом «потом», но что-то будет наверняка — я ведь жива! А каждый новый прожитый мной день — и не важно, солнечный он или пасмурный, — это еще один мой день, мои двадцать четыре чудесных часа, принадлежащие только мне, спасенные мною, вырванные мною у коварного отчаяния — посланника и рекрута смерти.

Отправляясь на башню, я прихватила с собой целую корзину провизии. Патрисия, растроганная моим запретом Герену звать меня к телефону, предложила мне свой мобильный, чтобы я могла поболтать с кем-нибудь, если заскучаю на башне. Я отказалась: я вовсе не собиралась скучать. Как можно скучать, предвкушая «день через неделю»? Конечно, можно было бы позвонить Моник, но я пока еще не выполнила ее просьбы — уговорить брата разрешить ей приехать взглянуть на мадам Бенорель. Брату же после вчерашней беседы мне не хотелось звонить первой. Позвоню вечером, если за это время он не объявится сам.

О возможном звонке брата я предупредила Пат, но, конечно, не о том, что он ищет новых кредиторов, которые в мгновение ока сведут на нет всю ее деятельность. Естественно, он позвонил. Пат продиктовала ему номер своего мобильного и примчалась ко мне на башню. Я открыла ей засов.

— С ума сойти, Нана! Ты тут голая! Ничего себе!

— Самый лучший майский загар. Забыла, как мы тут в детстве нежились на солнышке вместе? Бросай свою коммерцию и присоединяйся.

Пат не устояла. До самого заката мы провалялись на башне. Было очень смешно наблюдать, как юная бизнес-леди в костюме Евы отдает распоряжения по мобильному, а в промежутках, прихлебывая из бутылки, признается, что раньше ужасно завидовала мне — я старше на целых шесть лет, а не виделись мы лет восемь, — и переживала, что у нее никогда не вырастет грудь и волосы на лобке. Скажу по секрету, теперь там у крошки Пат очень симпатичные каштановые завиточки.

Только к вечеру Люк наконец-то вышел в море и только там — в целях хотя бы условно обследовать днище своего приобретения нырнул в еще по-весеннему прохладную воду — сумел избавиться от преследовавшего его тошнотворного запаха, запаха лавандового мыла «честной девушки».

Солнце садилось. Ветерок был легкий — то, что надо. Люк потихоньку подтравливал грот, поправлял руль, смотрел на закат, потягивал коньяк из бутылки — он не перелил его в серебряную фляжку вовсе не потому, что ее «обесчестил» Жероньи, просто под рукой не оказалось воронки, а проливать мимо драгоценный напиток не хотелось, — и практически до слез жалел себя. Все, просто абсолютно все было не так! Даже генуэзского изготовления паруса не радовали. Даже эксклюзивный сине-бело-голубой спинакер…

Может, позвонить отцу и узнать ее имя? Должно же быть у баронессы имя! Даже два или три, скорее всего. Но он-то, Люк, не знает ни одного… Зато знает, что ее брата зовут Ален. Ну почему он не спросил ее тогда? Ведь был такой удачный момент! Она спросила, есть ли у него сестры и братья. Люк назвал имена сестер, она — имя своего брата. Зачем ему имя ее брата?.. Нет, после вчерашней ссоры ничего узнавать у отца нельзя. Люк не вынесет его издевок, тем более что отец запретил ему появляться в Бельшюте.