Иисус моей веры - Аляска Мэд

знал, сколько мгновений прошло от моего утраченного времени, но их было достаточно, чтобы сделать выбор.

– Был один парень, Льюис, – я сказал это, хотя снова не хотел показаться слабым, особенно в таком уязвленном виде, – мы с ним были соседями лет с одиннадцати, в пансионате, не слишком далеко от Лондона. Он всегда прятал мои вещи. Зубную щетку или домашнее задание. Еще поливал мои простыни яблочным соком, чтобы старшие увидели это и подумали сама знаешь на что. В общем, делал разные вещи и подначивал других поступать подобным образом. Через шесть лет им наскучило кидать мои книги в окно, и они сделали это со мной. Я выбрался из кустов и просто пошел домой.

– Они понесли наказание? – с ненавистью в первом слове спросила Иисус.

– Нет, я попросил мать не звонить в полицию среди ночи. В больнице мы сказали, что я упал с лестницы, а утром, когда приехал отец… – Моя правая нога кольнула болью от старого перелома. – Вот черт! Они не жили вместе! – заорал я, вскакивая с места.

– Кто?

– Мои родители! Притворяются идеальными, играют в семью, – голос сопровождался стуком зубов.

– Мартин, – Иисус сжала мои руки, – у нас есть целая жизнь, чтобы говорить, но сейчас, пожалуйста, вернемся в тепло. Я выслушаю тебя по пути, согласен?

– Ты права, – с ее касанием я вернулся в относительно спокойное состояние.

– Так ты попал в больницу? – она осторожно продолжила диалог на вершине залива.

– Ерунда. К ноябрю все зажило, так что вам не пришлось возить меня на коляске, – отшучиваясь, закончил я.

На подходе к поместью Иисус предупредила меня о скрипящей четвертой ступени лестницы на второй этаж, и позже мы предусмотрительно ее перешагнули, чтобы не шуметь.

– Мы можем, – прошептала Иисус у прохода в свою комнату, – если ты хочешь, можем согреться у меня.

Я таращился в плохо различимые очертания глаз девушки, держась за ручку своей двери.

– Разожжем камин и свои желудки с помощью виски? – освещая темноту улыбкой, предложила Иисус.

– Зайду через балкон, – согласился я.

Сбросив мокрую кофту и штаны, я вытащил из кармана свою находку, переоделся, выкурил сигарету и постучал пальцем в стекло французской двери, с обратной стороны занавешенное шторами.

У огня я отпил немного из поданной Иисусом бутылки, но алкоголь показался не тем, что мне тогда было нужно, поэтому я поставил бутылку на пол, рядом с брошенной для удобства подушкой.

– Если бы ты выбрал действие, я бы пожелала тебе как можно скорее оказаться здесь, – нарушила молчание Иисус, рассматривая крутящийся в моей руке панцирь. – Продолжим разговор?

– Нет, – торопливо произнес я, – то есть, я думаю, все уже сказано. Лучше будем говорить о тебе.

– Что ты хочешь знать?

Я огляделся по сторонам, и только тогда понял, где нахожусь. В дальнем углу стоял стеллаж с фарфоровыми куклами и плюшевыми зверями, на стене висели аляповатые рисунки, розоватая постель скрывалась под балдахином с пришитыми к его ткани синими звездами, а камин украшали фотографии и поделки из бумаги. Это место разительно отличалось от комнаты восемнадцатилетней девушки.

– Мы в твоем детстве, так что расскажи мне про него, – я встал, чтобы лучше рассмотреть лица в рамках.

– Там было неплохо, – Иисус опустила голову на подушку, – особенно до того, как увезли лошадей.

– Ты ездила верхом?

– Да, но потом стало некому за ними ухаживать, а восьмилетней мне не разрешили взять на себя такую ответственность.

Я вгляделся в лицо улыбающейся девочки на пегой лошади с рядом стоящим на еще крепких ногах дедушкой Иисуса.

– Мы с ним рыбачили, выпускали кроликов прыгать по саду и готовили варенье из роз, – протянула она, видя, как я зациклился на первом снимке, – то, что я лучше всего помню.

Я осмотрел другие фотографии. На последней ей было примерно двенадцать лет. Уже тогда она сравнялась ростом с рядом стоящей матерью, которая теперь была на голову ниже Иисуса.

– А где твой отец? – спросил я, наконец заметив всегда пустующее пространство в семейном архиве.

– Не знаю. Может быть, колесит по штатам, или давно мертв.

– Извини, – сказал я, не понимая необходимости данного слова.

– Не беспокойся, я даже не помню, как он выглядит. Но дедушка говорит, если бы я была другого пола, то нас не отличили бы.

– Не могу представить тебя мальчиком.

Тогда Иисус собрала свои кудри, сделала один оборот вокруг запястья и спустила кончики волос на высокий лоб, – теперь получается?

Я издал неловкий смех.

– Все же ты… – мысль об отце меня не оставляла. – Совсем ничего?..

– Есть два воспоминания, – она убедилась в моем желании слушать, – когда мне было около пяти лет, вместо полуденного сна я по привычке играла со своими руками.

– Как это?

– Складываешь пальцы друг на друга, начиная с мизинца, – Иисус попыталась вытворить это с моими непослушными пальцами, но смогла продемонстрировать только на своих, – и знакомишься с Принцем-индюком и его братом, – она ущипнула так называемым клювом мои джинсы, – игрушки брать в постель не дозволялось.

На миг стало щекотно, и я напомнил ей о сбитой мысли.

– В тот день няня пришла раньше, заглянула под одеяло и положила рядом сверток со сладостями, переданными им. Я не знала, кто он, и поэтому не понимала улыбку этой женщины. Тогда мой разум придумал единственное объяснение – сладости были отравлены. Сейчас это кажется абсурдным, но после случившегося я закопала их с закрытыми глазами. Должно быть, для того, чтобы никто, включая меня, не смог их съесть.

– Ты сказала, что их два, – я перебил естественную паузу.

– Я доросла до одиннадцати лет. На одном из занятий меня без объяснений вывели из класса и отдали незнакомому человеку. Мы шли вдоль школы, но он держался позади. Спрашивал, может ли научить меня играть на пианино, и я согласилась, хотя уже умела. Он дал мне деньги, а вечером постучался в наш дом. Мама вышла ненадолго и вернулась вся в слезах. Это был первый и последний раз, когда она рыдала при мне. Когда в дверь начали ломиться, она уже пряталась в ванной. Я кричала, чтобы он уходил, что он нам не нужен, но это не помогало. Приехала полиция. Через месяц мы перебрались в Лондон.

Я молчал, а беспричинное чувство вины поглощало меня все больше. Видя это, Иисус продолжила.

– Это неважно. Я не была обделена, потому что не знаю, каково это – иметь отца. И совсем ничего по этому поводу не чувствую.

– Все наоборот, это мне следует тебя успокаивать.

– Но я спокойна, Мартин, – оспорила она, и вправду, безразлично.

– Проживем завтрашний день, будто