Четверть часа на супружеский долг - Мария Дмитриевна Берестова

Глава седьмая

Сквозь горевзгляды не видать души.

Не просветиться через тьму глуши.

— Поужинаете с нами? — дружелюбно спросил Атьен вечером, когда карета въехала в небольшой городок, где планировался ночлег.

Диэри вздрогнула от неожиданности. Со времени свадьбы она и завтракала, и ужинала в одиночестве — никто из родителей её фрейлин и служанок не захотел отпускать их в Вера-Несс, а Атьен не догадался привезти с собой женщин.

Она понимала, что этот шаг необходим — ей нужно было найти контакт с веранессцами! — но, Трисвятой Боже, как же её это пугало!

— Смелее, Диэриния! — считав страх по её лицу, подначил её Атьен. — Вы уже обезоружили меня — вам ли бояться моих людей?

Она чуть криво усмехнулась. Её скорее ободрил не смысл слов, а то, что он пытался её поддержать.

— Диэри, — поправила она и пояснила: — Для близких я Диэри.

И тут же смутилась того, что сказала — кому она это говорит? Они третий день знакомы!

— Для близких я Тьен, — не растерявшись, подхватил он её слова и протянул ей руку.

Она несмело пожала; этот простой жест ободрил её ещё больше.

Городок она знала; но в темноте улочки его казались незнакомыми, и, к тому же, они отправились не к ратуше — где доводилось останавливаться ей — а на постоялый двор. С горечью Диэри отметила это как ещё один знак неуважения со стороны брата: он даже не позаботился о том, как она будет добираться в свой новый дом.

А ведь поездки принцессы всегда предварял гонец, который готовил города и поместья к её прибытию! Ей выделяли отдельные покои, наряд слуг, заранее согласовывали и выезды, и знакомства, и мероприятия, и блюда.

«Он просто меня вышвырнул», — сглотнув непрошенные слёзы, Диэри оперлась на руку Атьена, выбираясь из кареты во влажную прохладу вечера, пахнувшего хвоей и дымком очага.

Сердце сжалось от боли.

Вышвырнули. Просто вышвырнули.

«Не желаю даже думать теперь о нём!» — зло прищурилась Диэри.

Нет уж! Теперь у неё началась новая жизнь — и ниийцам там больше не было места!

Когда чуть позже Атьен зашёл за ней и привёл в комнату, где собрались его люди — там уже шёл какой-то оживлённый разговор, которого принцесса не могла понять, потому что он вёлся на веранесском.

«В первую очередь выучить язык», — твёрдо решила она.

Сперва её не заметили — затем отвлёкся от разговора один, поднял взгляд… другой…

В комнате воцарилась мёртвая тишина.

Замерев, Диэри вздёрнула подбородок, всей кожей ощущая, как сперва удивлённые взгляды наполняются ненавистью и негодованием.

— Моя жена теперь будет трапезничать с нами, — спокойно объявил Атьен, отодвигая для неё стул.

Она прошла и села, не зная, куда деть глаза — отовсюду на неё смотрели горящие яростью угли обожжённых войною душ.

Чтобы успокоиться, она сосредоточилась на аромате свежего, розмаринового хлеба, лежавшего в корзине на столе, но и этот пряный аромат сейчас казался ей горьковатым и чужим.

Взяв себя в руки, Диэри обвела присутствующих медленным взглядом, пытаясь рассмотреть и запомнить каждого — Атьен, к тому же, принялся их представлять.

Всё это были молодые или зрелые мужчины, и почти каждое лицо несло отпечаток войны — у некоторых были заметные шрамы, у одного повязка на глазу, но у всех — то особое выражение скорби в разлёте бровей и та мертвенная серьёзность во взглядах, по которым сразу понимаешь, что человек воевал.

Ни один даже не попытался изобразить дружелюбие.

На секунду Диэри позволила себе стиснуть пальцы сложенных на коленях рук. Она и не думала, что будет просто.

После знакомства — она продолжала повторять имена внутри своей головы в надежде не забыть и отчаянно жалея, что нельзя было взять с собой блокнот и записать, — один из мужчин, со шрамом на щеке, что-то сказал Атьену по-веранесски.

— Настоятельно прошу всех в присутствии Диэринии использовать ниийский, — сухо ответил ему Атьен.

Над столом пронёсся возмущённый ропот; принцесса заметила, что часть относящейся к ней злости досталась теперь и мужу, поэтому поспешила вмешаться:

— Почему бы не начать урок веранесского прямо сейчас, Тьен? — повернулась она к нему, улыбаясь мягко и приветливо и пытаясь и своим тоном, и выражением лица перебить тягостную атмосферу. — Говорят, лучше всего учиться на практике!

Ответом ей был весёлый взгляд — Атьен явно оценил её ход и был ей благодарен за него. Выразив согласие, он тут же принялся называть ей окружающие предметы и блюда на веранесском — она усердно повторяла, стараясь и улыбкой, и взглядом выразить дружелюбие.

Ей казалось это хорошим ходом — сразу показать, что она хочет стать среди них «своей». К тому же, новый язык быстро её увлёк, и она как-то даже и забыла на время об окружающих, увлечённая разговором с Атьеном и попыткой запоминать слова и даже составлять их в самых короткие и простые предложения.

Но расчёт её оказался ошибочным.

Они слишком ненавидели её — воплощение вражеского народа, живое свидетельство их поражения и позора. Её лёгкий радостный тон только подливал масла в огонь: она казалась такой молодой, такой счастливой и такой беззаботной, что это виделось им всем плевком в лицо. Как смела она быть такой? Как могла страшная война, сломавшая их жизни, не оставить отпечатка на ней? Сам факт её существования уже был оскорблением — но она ещё и смела марать их язык!

Ободрённая же тем, что первое занятие проходит столь успешно — фонетически язык был схож с её — Диэри не замечала, как сгущается атмосфера за столом. Напротив, сфокусировавшись на Атьене, она чувствовала себя всё более уверенно — он явно был доволен и её рвением, и старательностью, — поэтому вскоре она осмелилась выйти за пределы диалога с ним.

— Передайте мне, пожалуйста, варенье! — по-веранесски обратилась она к сидящему рядом юноше.

Она и сама могла бы дотянуться — но ей хотелось показать, что она с большим уважением относится к языку своей новой страны, ей хотелось похвастаться первым успехом и заодно разбить лёд и вовлечь в разговор остальных.

Усилия её пришлись некстати; хмурый, несмотря на молодость почти сплошь седой юноша, с которым она заговорила, лишь нервно и недовольно взглянул на неё — и резко отвернулся.

Покраснев от смущения, Диэри хлопнула ресницами, отвела взгляд, сама потянулась за вазочкой с вареньем, потом осторожно спросила у Атьена:

—