Мэри Берчелл - Младшая сестра

Аликс застыла от удивления. Ей еще не доводилось встречаться с таким проявлением щедрости. Девушка обняла мать и благодарно поцеловала.

— Не могу себе представить… какое чудо… ты такая щедрая! О-о, ты чересчур добра ко мне!

Варони была польщена искренним признанием дочери.

— Ну вот. Столько радости из-за мелочей! — Нина с улыбкой взъерошила пушистые волосы девушки. — Всего-то навсего оплатить скромную сумму за аренду на год. Может, я даже выкуплю твой драгоценный коттедж и подарю тебе на Рождество. А теперь, солнышко, беги одеваться. Пора мне вставать, иначе примчится Морлинг и стащит меня с кровати силой. Кажется, я обещала пообедать с ним сегодня. Боюсь, моя дорогая, тебе придется самой искать себе развлечения. Если что-то потребуется, попроси у Прескотт. Она будет в кабинете.

— Кто это Прескотт? — с трудом выдавила из себя Аликс. Новость о сохранении коттеджа на время лишила ее дара речи.

— Прескотт? — Варони разразилась злорадным смехом. — Официально она мой секретарь. А также гид, философ и друг, я надеюсь, всего моего окружения. Она никому не нравится, но все мы пользуемся ее услугами. Я так и не смогла понять до конца, восхищается она мной или втайне ненавидит. Но вот Морлинга она уважает, это я точно могу сказать. А теперь беги, лапушка, и не задерживай меня более.

Принимая ванну и одеваясь, Аликс размышляла над их разговором. Ей никогда еще не доводилось встречать такого замечательного, умного, доброго и щедрого человека, как ее мать. Все в Нине Варони восхищало Аликс — ее ум, речь, походка, загадочная улыбка, обольстительный блеск голубых глаз.

Только одного девушка не могла понять — странного равнодушия Нины к бабушке. Варони даже не переживала, услышав о смерти родной матери!

«Должно быть, я ошиблась, — внушала себе Аликс. — Скорее всего, прекрасная Нина Варони не может позволить себе выказывать скорбь на публике. Да, вот в чем дело. Какое простое и очевидное объяснение!»

Вздохнув с облегчением, Аликс поспешила одеться. А потом с трепетом отправилась знакомиться с Прескотт.

Постояв в нерешительности посреди холла, девушка определила, что массивная резная дверь из черного дерева, должна вести в кабинет. Она приоткрыла дверь, заглянула внутрь, огляделась и только потом вошла.

За длинным столом, заваленным газетами, письмами, скрепками, папками для бумаг, сидела худощавая, болезненного вида шатенка лет тридцати пяти — сорока с короткой стрижкой и что-то порывисто писала. Словно почувствовав чье-то присутствие, она подняла голову и уставилась на Аликс.

— Доброе утро, — коротко бросила секретарша и вновь приступила к работе.

— Доброе утро.

Выждав немного, девушка совершила новую попытку начать разговор:

— Вы мисс Прескотт?

— Лучше зови меня просто Прескотт, — прозвучало в ответ. Глядя на недоумевающую Аликс, женщина пояснила: — Все так делают.

— А-а, понятно. А почему они так делают?

— Понятия не имею. — Секретарша ухмыльнулась. — Вероятно, из-за моих родителей, которых угораздило окрестить дочь Венерой Прескотт. И никто из артистического круга не станет называть меня Венерой.

Слова Прескотт походили на правду, и Аликс замолчала, смутившись. Секретарша оторвала взгляд от кипы бумаг и с улыбкой посмотрела на собеседницу. В ее черных как ночь глазах засверкали искорки веселья, и Аликс поняла, то Венера Прескотт сумела прочесть ее мысли. Девушка почувствовала необходимость сказать что-то еще, лишь бы избавиться от неловкости.

— Я Аликс Фарлей, сестра Нины Варони.

— Знаю. Я видела тебя вчера за ужином.

— Неужели? Я вас не заметила, — удивилась Аликс.

— Не сомневаюсь. Это входит в мои обязанности.

— Что входит?

— Быть незаметной. Секретарша преуспевающей женщины должна овладеть этим искусством… если хочет сохранить свое место.

С этими словами Прескотт вновь погрузилась в работу.

Аликс приблизилась еще на один шажок, и… ее внимание привлекла кипа фотографий Нины Варони, которые секретарша усердно сортировала.

— Ой, можно мне взглянуть… пожалуйста?

Прескотт пожала плечами:

— Если хочешь. Только не перемешай.

— Нет, что вы. Здесь разные фотографии?

— Нет, одна. Но подписи разные, — лаконично заметила Прескотт.

— Но как…

— Вот эти — «с наилучшими пожеланиями». — Секретарша небрежно указала на ближайшую стопку. — На тех только автограф. — Она показала на самую большую стопку. — А вот «с любовью, ваша…». Все зависит от того, кто просит и как просит.

— Понятно.

Аликс взяла один снимок и с нежностью повертела в руках, изучая подпись. Но тут ее взгляд упал на еще одну крохотную стопку, и щеки девушки залились румянцем. На углу фотографии красовалась короткая, но многозначительная надпись:. «Со всей моей любовью».

— А… эти, — охрипшим от волнения голосом спросила Аликс, — кому предназначаются эти?

Прескотт бросила равнодушный взгляд на фото, которое девушка держала в руках с такой осторожностью, будто это нежный лепесток розы, а не обычный лист бумаги.

— Всем, кого Варони ненавидит или боится.

— Что?! Но здесь написано: «Со всей моей любовью».

— Конечно. — Прескотт хищно улыбнулась. — В переносном смысле. Например, для конкурентки это будет означать: «Здравствуй, драная кошка. Ты неплохо спела в прошлый четверг, но у меня всегда получается лучше. И тебе остается лишь глотать обиду да кусать локотки, ибо до меня тебе еще далеко».

— Ложь! — На глаза девушки навернулись слезы.

— Нет, правда.

— Но это ужасно… и так цинично.

— Такова жизнь.

— Неужели?

— Да. — Женщина задумчиво почесала карандашом за ухом. — Да, оперная жизнь — это смесь высокой поэзии и холодного цинизма.

— Но романтизм все же есть, — не отступала Аликс. Она боялась потерять последнюю иллюзию.

— Да. Вот почему однажды испробовавший артистическую жизнь, не может променять ее на другую. О-о, какая это изнуряющая борьба, а конец зачастую предопределен… и он ужасен. Но… — Улыбка Прескотт стала человечнее. — Но какой блеск!

— Вы хотели сказать триумф?

— Нет. Триумф может быть у оперы, музыки, у любого произведения. Не важно, через какие тернии пробирается артист к сцене. Пусть у него голос и темперамент от Бога, все, что он должен делать, — слушаться композитора.

Аликс молчала, изумленная внезапной откровенностью со стороны сдержанной Прескотт. Она присела на краешек низкой софы, а секретарша продолжала свой монолог:

— Знавала я одну женщину, которая ужас как хотела петь под музыку Моцарта. Выступление перед несколькими тысячами людей стало мечтой ее жизни. Наивная певица полагала, что великолепный голос увековечит ее. И когда добилась своего, когда раскрыла рот и запела, люди слушали не ее. Они слушали и восхищались музыкой Моцарта. Вот в чем истинное величие.