Иисус моей веры - Аляска Мэд

на время среди оговоренного пространства. Крист проиграл – охрана согнала его с витрины в первую же минуту, когда он изображал из себя манекена. Даже если бы этого не случилось, мы нашли бы его очень быстро, потому что его кожа не была светло-серой, а на лице имелись глаза и рот. Я занял второе место, спрятавшись в будке для фотографий. Было жутко смотреть в объектив камеры, поэтому через три минуты и сорок девять секунд, показавшихся мне вечностью, я вышел сам. Иисус стала первой. Она выбрала отдел женского белья, где просто отдыхала в кресле, развернувшись к пестрящему оттенками кружеву. Мы стеснялись даже приблизиться к, по словам Иисуса, «продуктам патриархата» и, обойдя все вокруг, решились зайти внутрь магазина только через двадцать восемь минут. Из-за игры я подхватил ребяческое настроение – хотелось залезть на деревянную лошадь и трогать голову черепахи 11, но крики детей отпугнули меня. Тогда мы с Кристом взяли два клубничных трайфла 12 из Макдональдса, которые оказались идеальными для возбужденного марихуаной языка, и около часа рассматривали воду в фонтане, мозаичную крышу и проходящих мимо людей. В то время как Иисус придумывала захватывающие истории жизней самых интересных из них.

Ранним утром в воскресенье мать зашла в мою комнату без стука, и я сразу проснулся. Она встревоженно попросила меня спуститься, чтобы поднять трубку.

– Я не знала, стоит ли тебя будить, Мартин, – Иисус говорила убаюкивающе спокойно, – бабушка Криста умерла ночью. Мне думается, что он любил ее достаточно сильно, так что ему нужна поддержка. Если ты…

– Да. Куда мне ехать? – Вся сонливость тут же улетучилась.

– Что ж, тогда мы заедем за тобой через полчаса.

Я инстинктивно кивнул и повесил трубку. Постоял минуту, переваривая услышанное, и направился в ванную.

– Собираешься помочь другу? – с каким-то потаенным намеком спросила мать, когда я ел завтрак, не замечая его свежесть.

– Думаешь, у меня получится?

Выражение лица матери сделалось задумчивым на секунду, будто она смогла осознать значимость моего вопроса.

– Я полагаю, это зависит только от тебя.

«От чего же еще зависит то, что я делаю? Явно не от вашего воспитания, которого не было», – пролетело в мыслях, но я учтиво глотал овсянку. Услышал гудок автомобиля и, набросив пальто и легкий шарф, вышел.

В доме Кристиана была только его семья: суетящиеся родители, старший, еще не до конца выздоровевший брат и две сестры – третьеклассница Рут, играющая с пухлой Мэгги. Последняя была названа в честь горячо любимой хозяйкой дома железной Леди – младшая родилась как раз в год ее отставки. После мимолетного знакомства с жителями просторного и светлого дома мы – дети – остались одни. Взрослые уехали, и меня позвали на заднюю крытую террасу. Крист попросил Иисуса дать ему сигарету, когда она по обыкновению вытянула только две.

– Как ты? – осторожно спросила девушка.

– Ничего. Это не стало для меня новостью. Смерть. Она не была… – послышалось всхлипывание.

Иисус обняла Криста, а его голова зарылась в ключице лучшего друга. Я совершенно не представлял, что мне следует делать. Появилась мысль, что я могу присоединиться к объятиям. Возможно, это было бы уместно, но собственное тело останавливало меня. «Достаточен ли мой уровень близости для таких важных моментов? Готов ли я к проявлению искренности?» – кажется, я просто слишком много размышлял о том, что не требовало беспокойства.

– Так умереть – это… неплохо? – слова сами вырвались из кома в горле.

«Какой банальный ужас ты выдумал», – я огляделся. Все было таким же, как и сорок секунд назад, только Крист опирался руками об ограждение, а Иисус стояла напротив него.

– Наверное, такая смерть может быть даже приятной, – девушка, по моим наблюдениям, тоже растерялась. – Я имею в виду, что…

– Я понял. Она прожила долгую счастливую жизнь и все такое, – огрызнулся Крист.

– Именно. Подумай, она сделала в жизни все, что смогла. – Иисус говорила так, будто защищала кого-то. – Я бы хотела умереть так – с запахом мыла и благородства.

– Откуда ты знаешь, как пахнет моя бабушка? – Крист повеселел, и мы все вяло засмеялись.

В последующую неделю образовалась традиция послеурочного курения у ожидающего дерева. Курили преимущественно молча, иногда перекидываясь парой фраз. В один из дней Сэм, выглядевший нервным, подозвал к себе Иисуса, и они о чем-то договорились. Я это понял, потому что они пожали друг другу руки – предположительно исключительное явление. Но я не решился уточнить подробности в присутствии Криста.

На девятый день после смерти по всем канонам англиканской церкви прошли похороны. Пожилая женщина представлялась мне восковой фигурой: безжизненная желтоватая кожа натянулась на костяной облик смерти, а отпечатки всех пережитых удовольствий и печалей затвердели в недвижимом спокойствии. Подтвердить свои догадки я не мог, так как гроб был закрытым, и после отправки ящика на кремацию мысленный образ мертвого тела улетучился, как и вскоре по ветру разлетелся бы его прах.

В пабе нас опрометчиво усадили с детьми. Однако две пинты пива сделали пристающую ко мне Мэгги забавной. Бесконечные тетушки и двоюродные бабушки пытались оттащить ее с возгласами: «Ох, как же ты выросла!» Спустя две одинаковые фразы она совсем потеряла к ним интерес и продолжила показывать мне самостоятельно сложенную салфетку и подобные «удивительные» вещи. Иисус подшучивала над этой ситуацией. Но, когда Мэгги обратилась к ней, девушка показалась напуганной.

После трапезы Крист предложил пройтись пешком, мы с удовольствием согласились. В первом попавшемся переулке скурили аккуратные косяки и сели на одно сидение империала приличного Grey Green 13. В отличных костюмах, с красными глазами, я и Крист слушали мой единственный диск, а Иисус, прижатая к окну, не могла оторваться от мелькающих за ним послеобеденных улиц. В лавке Гилсона мы взяли разных сладостей и, жуя их, как младшеклассники, громко шли по дороге к заброшенному локомотиву. Поодаль от него устроили небольшой пикник, доедая остатки. Некоторое время провели внутри – мы раскуривали по очереди косяки и сигареты, обсуждали литературу, в частности, тему смерти в ней. От Фолкнера до Камю и, для расслабления, прямиком к Пратчетту.14 Я мог использовать только чужие слова философа, имя которого, как обычно, не помнил, и опрометчиво произнес: «Смерть не связана с человеком, потому что когда он есть, то смерти еще нет, а когда смерть приходит, то его уже нет» 15.

– Я не соглашусь. Все мы – жизнь, поскольку, как ни странно, живем в той или иной степени. Но все мы умираем. Следовательно, может быть, мы также