После развода. Спектакль окончен - Милана Усманова

Милана Усманова

После развода. Спектакль окончен

Глава 1. Дарья

Мой крик оборвался, я будто захлебнулась, что-то противно булькнуло в горле.

Судорожный вздох.

И снова меня накрыла оглушающая, мертвая тишина квартиры. Эта тишина вливалась в меня через уши вязкой смолой и заполняла рот противной ватой.

Я сидела на полу кухни, окруженная синими осколками чашки. На ладони, там, где я сжимала остатки ручки, горело. Я посмотрела вниз и не сразу осознала, что это такое тёмно-красное тягуче капает на пол.

Кровь. Ярко-алая, неестественно густая. Она ползла по линиям моей ладони, затекая под длинные ногти с застывшей под ними противной грязью.

Первые мгновения я не чувствовала боли от пореза. Я продолжала ощущать лишь этот внутренний, тупой гвоздь под ребрами, вбитый глубоко, намертво.

Но кровь была настоящей.

Значит, и все остальное тоже.

Эта мысль пронзила меня с холодной ясностью, отрезвляющей, как пощёчина. Это не ночной кошмар, от которого можно проснуться в холодном поту, обнимая теплое плечо рядом. Я не проснусь. Теплого плеча больше нет.

Этот порез, эта кровь, эти осколки синей керамики на плитке стали моей реальностью.

Я медленно поднялась, держась за край столешницы, чувствуя, как ноги едва держат. Включила воду и сунула руку под ледяную струю, наблюдая, как розовые разводы стекают в раковину. Боль от пореза, наконец, пробилась сквозь окруживший всё моё тело почти непроницаемый вакуум. Острая, чистая, почти приятная. Я вцепилась в нее, как утопающий цепляется за край лодки. Эта боль была понятной. Эта боль была НЕ ОТ НЕГО.

Вытерев руку кухонным полотенцем, на котором остались неприглядные бурые пятна, я подняла голову и посмотрела на свое отражение в темном стекле выключенной микроволновки.

Оттуда на меня смотрела посторонняя женщина. Опустившаяся, чужая, страшная женщина с немытыми волосами, слипшимися в тусклые, жирные пряди. Сколько я не мылась? Неделю? Десять дней? Кожа приобрела нездоровый серо-желтый оттенок, напоминающий старую газетную бумагу. Под глазами залегли черно-фиолетовые провалы, глубокие, как раны. Но страшнее всего были сами глаза. Пустые. Мертвые. Как у выброшенной на лёд рыбы, которая еще дышит, но конец её близок.

Я попыталась вспомнить, какой была совсем недавно… Ту Дашу, просыпавшуюся в шесть утра, делавшую себе смузи, наносившую тональный крем легкими похлопывающими движениями, как учила косметолог. Ту Дашу, которая выбирала между бежевым кардиганом и серым, переживая, что серый слишком мрачный для офиса. Ту Дашу, которая возвращалась домой и первым делом спрашивала его, как прошел день.

Та Даша исчезла. Испарилась. Умерла в один четверг.

«Её зовут Ольга».

В тот вечер он произнес её имя просто, буднично, словно речь шла о новом сорте кофе.

Четверг. Почему именно четверг? Такой дурацкий, проходной, бестолковый день недели, зажатый между серединой и концом. День, когда рухнул мой привычный мир.

Я стояла у плиты, помешивая в сковородке овощи для удона. ОН любил удон, особенно с креветками. Я даже улыбалась тогда, предвкушая наш вечер, думая о том, как мы откроем бутылку белого вина, которую я припрятала на прошлой неделе. Может, включим старый фильм. А может, просто поговорим о чем-нибудь, лежа на диване, переплетя ноги.

Он вошел домой не как обычно: не бросил ключи на тумбочку в прихожей с привычным звоном; не крикнул своё ежедневное: «Даш, я дома!», от которого у меня всегда теплело внутри. Он прошмыгнул тихо, осторожно, как вор. Поставил портфель на пол. Не разулся. Так и остался стоять в ботинках на светлом паркете…

Я обернулась, готовая пошутить про грязь, всё так же улыбаясь. И осеклась, увидев его лицо.

— Миш? Что-то случилось? На работе проблемы?

Он посмотрел на меня. Нет. Не на меня. Сквозь меня. Взглядом человека, рассматривающего старую, надоевшую вещь. Стул, который давно пора выкинуть, но все руки не доходят.

— Даш, надо поговорить.

Желудок скрутило ледяным жгутом. Я выключила конфорку дрожащей рукой.

— Что-то с твоей мамой?

Мой голос стал чужим, высоким, писклявым.

— Нет. С нами.

Я помню, как оперлась бедром о столешницу, чувствуя, что ноги больше не мои. Они превратились в ходули, непослушные, ватные.

— Даш, я ухожу.

Тишина. Только на остывающей сковороде продолжали едва слышно шипеть овощи, источая чуть горелый сладковатый запах.

— Что? Куда? В командировку?

Я цеплялась за реальность, за любое объяснение, которое не разрушит всё.

— Ты же только вчера говорил, что…

— Я ухожу от тебя. Насовсем.

Он не кричал, говорил спокойно, устало, монотонно. И с облегчением. Вот что было самым страшным в его голосе. Облегчение. Будто он нес тяжелый мешок много километров и наконец-то бросил его на землю, распрямляя натруженную спину.

— Я… я не понимаю.

Слова застревали в горле, выходили шепотом.

— Миша, что я сделала не так? Скажи. Я все исправлю. Мы можем поехать отдохнуть, мы давно нигде не были, помнишь, ты хотел в Грецию? Или мне нужно больше времени проводить дома? Я могу перейти на полставки, я…

— Ты ничего не сделала, Даша. Дело не в тебе. Дело во мне.

Клише. Какое чудовищное, отвратительное, книжное клише, которое я слышала в сотне фильмов и которое всегда казалось таким фальшивым.

— Кто она?

Михаил отвел взгляд, изучая наш настенный календарь с видами Венеции. Октябрьская страница. Мост Риальто в вечерних огнях.

— Это неважно.

— КТО?!

Я уже кричала, чувствуя, как голос срывается на визг.

— Её зовут Ольга.

Имя упало между нами, тяжелое, как камень. Ольга. Я знала это имя.

— Твоя новая помощница? — непослушными губами прошептала я, вспоминая девушку с новогоднего корпоратива. Молодая, лет двадцати пяти, вся такая яркая, смеющаяся, в коротком красном платье. Как она смотрела на него тогда, склонив голову набок, касаясь его руки, когда рассказывала какой-то анекдот. Я тогда почувствовала неприятный укол где-то в груди, но быстро отмахнулась от него. Мы не такие. Миша не такой. Мы женаты двенадцать лет. У нас все хорошо. За исключением детей, их у нас не было…

— Да, она. Я её люблю.

«Люблю». Слово, которое я давно от него не слышала в отношении себя.

— Любишь…

Я давилась этим словом, пытаясь проглотить его.

— А меня? Двенадцать лет, Миша… двенадцать лет нашей жизни ничего для тебя не значат?

— Значат, конечно. Но в последние годы наша с тобой совместная жизнь стала привычной, пресной. Понимаешь? А с ней я живой. С ней я чувствую себя молодым, а с тобой… будто завтра на пенсию. Задыхаюсь я в этой серости.

Серость. Наша