Вольфганг Хольбайн - Книга мёртвых

— О чем ты думаешь, брат? — внезапно спросил Хейворти, виновато улыбнувшись. И добавил: — Если, конечно, этот вопрос не покажется тебе бестактным.

Любого другого Балестрано поставил бы на место, но только не Хейворти. Тяжело вздохнув, он повернулся и уставился на засыпанный обломками и песком двор башни.

— О чем я думаю? — пробормотал Великий магистр. — О… о совершении греха.

— Греха? — Хейворти нахмурился.

— Я думаю о том, нет ли у меня задела там, наверху. — Балестрано указал на небо. — Такого задела, чтобы я мог позволить себе грех.

— Но кто из нас без греха?

— О нет, — спокойно ответил Балестрано. — Я не имею в виду мелочи, брат Хейворти. Я не говорю о грешных помыслах брата фон Шмида в отношении женщин или… — он улыбнулся, — твоего небольшого мошенничества во время карточных игр, когда ты забираешь у своих слуг их потом и кровью заработанные деньги. — Внезапно он вновь посерьезнел. — Я говорю о смертном грехе, брат. Я думаю о том, записано ли в Книге судеб достаточно хорошего обо мне, чтобы я мог позволить себе грех самоубийства.

Хейворти побледнел.

— Ты не должен думать об этом, — прошептал он.

Но Балестрано продолжал говорить, не обращая внимания на его слова. Возможно, он их даже не услышал.

— А может, сейчас это уже не имеет значения, — тихо говорил Балестрано. — На моей совести смерть пятисот человек. Как ты думаешь, есть какая-то разница, брат? Пятьсот или пятьсот один?

— Не говори так, — выдохнул Хейворти. — Ты не можешь так говорить. Ты ни в чем не виноват. Ни в чем!

— О нет, брат, — возразил Балестрано. — Хотя, наверное, то, что я думаю или делаю, уже давно не имеет никакого значения… Мне кажется, не в моих силах что-либо изменить. А может, это никогда и не было в моих силах. Все случится так, как и должно случиться. — Опять вздохнув, он повернулся к Хейворти и резко сменил тему: — Приведи ко мне брата Бото. И двух других магистров. Поторопитесь.

Хейворти еще мгновение смотрел на него, и Балестрано чувствовал, что шотландец хочет что-то сказать, что-то важное. Но он не стал этого делать и, повернувшись, пошел выполнять приказ главы ордена.

Великий магистр устало поплелся в полуразрушенное здание. Фон Шмид и Хейворти убрали здесь, насколько это было возможно, а привычный к ручному труду шотландец даже починил стол, так что теперь тот опять стоял на четырех ножках, хотя и немного покосился.

На столешнице лежало все, что осталось от поклажи Балестрано — маленькая коробка с черным камнем, которую он взял с собой из комнаты, спрятанной глубоко под храмом тамплиеров в Париже. Небольшая коробка была единственной вещью из всего, что буря не подхватила и не унесла, и, несомненно, это не было случайностью. Руки Балестрано начали дрожать, когда он нагнулся над столом и открыл эту коробку. Черный камень, казалось, насмехался над ним. Внезапно в комнате стало холодно. Чудовищно холодно. Великий магистр знал, что это не иллюзия, а реальность. Температура в помещении быстро понижалась, дыхание паром вырывалось изо рта Балестрано, а пальцы занемели от холода. Да, в аду было холодно. И Балестрано, возможно, был единственным человеком в мире, который знал это наверняка.

Какое-то время Балестрано стоял в нелепой позе, замерев на месте, но затем сумел сбросить оцепенение и, взяв из коробки черный камень, сжал его в кулаке. Артефакт был настолько холодным, что прилипал к коже, а из глаз Балестрано потекли слезы, но он не разжимал ладонь. Великий магистр предпочел бы, чтобы ему отрубили руку, чем согласился бы еще раз взглянуть на камень.

Он услышал приближавшиеся шаги, и вскоре в комнату вошли Хейворти, фон Шмид, ван Вельден и брат Андре. Лицо де ла Круа побледнело от ужаса, а в глазах ван Вельдена загорелись искорки зарождавшегося безумия. «Их обоих, — подумал Балестрано и тут же поправил себя: — нет, их четверых окружает аура зла. Нечто бестелесное, мрачное, зловонное».

— Брат Жан, — начал де ла Круа. — Клянусь, я…

— Не стоит, Андре, — перебил его Балестрано спокойным, почти мягким голосом.

Он почувствовал, как левая рука заболела еще сильнее. Черный камень пульсировал в ней, словно крошечное злобное сердце.

— Не стоит, — повторил Великий магистр. — В том, что произошло, нет твоей вины. Если кто-то в этом и виноват, то я. Отправляя вас на бой с Некроном, я должен был предвидеть, что произойдет.

— Он просто оказался сильнее меня, — дрожащим голосом продолжил де ла Круа, его глаза блестели, словно он с трудом сдерживал слезы. — Я не хотел… но затем… затем что-то заставило меня заклинать бурю. Поверьте, я пытался наслать бурю на Драконий Замок, а не на вас. Я не знаю, что со мной произошло.

«Зато я знаю», — помрачнев, подумал Балестрано и жестко произнес:

— Довольно об этом. Что случилось, то случилось, и позже мы разделим эту вину, если будет, что делить. Сейчас мы должны сделать то, что еще в наших силах, чтобы жертва наших братьев не была напрасной.

— Но что мы можем? — охнул ван Вельден. — Все кончено, брат Жан! Мы проиграли. Наше войско уничтожено, и мы видели, как легко…

— Есть еще одна возможность, — перебил его Балестрано, — последняя.

Он поднял руку. Черный камень пульсировал так сильно, что у Великого магистра подергивались пальцы, как будто их свело судорогой. Из артефакта сочился ядовито-зеленый свет.

— Есть еще кое-что, — продолжил он. — Но мне нужна ваша помощь. Вы должны мне довериться.

Пройдя мимо четырех магистров, Балестрано остановился у двери и взглянул наверх, на Драконий Замок.

— Возьмемся за руки, — сказал он.

Магистры повиновались. Балестрано почувствовал жар от прикосновения их рук, словно они были из раскаленного железа. Его глаза наполнились слезами.

— Все, Бафомет, — шепнул он. — Можешь забирать их.

«Простите меня, братья», — мысленно добавил Великий магистр.

И тут он услышал пронзительный крик. Чудовищные вопли и стоны, исполненные муки, взрезали тишину комнаты. Крики четырех человек.

Но это длилось не очень долго.

Замок выглядел заброшенным. Мой путь наверх оказался более легким, чем я предполагал. Я шел к крепости Некрона точно так же, как искал дорогу из пещеры Шуб-Ниггурата: просто все время поднимался в гору. По пути я столкнулся лишь с одним драконоборцем Некрона. Я убил его до того, как он успел издать хотя бы звук.

Когда я наконец вышел из подземелья и очутился во дворе замка, был уже день. От яркого света у меня заболели глаза и я на мгновение ослеп. Прищурившись, я остановился. Глаза у меня слезились. Вид этого замка по-прежнему был непривычным, но все тени стали глубже, линии необычнее, а аура зла, нависшая над проклятым местом, еще интенсивнее.