Стефан Грабинский - Избранные произведения в 2 томах. Том 1. Саламандра

— Значит, сегодня?

— Да, однако сегодня я еще не вполне подготовлен к проведению операции.

— Догадывась, срок перенесен на вторник, ведь ты достал из шкафа одеяние Марса.

— Ты угадал. А теперь необходимо подобрать соответствующий сигнет.

И он надел на палец темно-фиолетовый в скромной стальной оправе аметист.

Во всех приготовлениях я неотступно следовал за Анджеем. Зачем ему понадобилось мое присутствие, до сих пор не понимаю. Ибо вся моя незначительная «помощь» весьма относительно была связана с тем, к чему он готовился. Полагаю, он надеялся, что в эти дни я займусь хозяйственными делами, которых не желал поручать никому другому; единственный слуга, Гжегож, до сих пор исполнявший его поручения, бесследно куда-то исчез.

Уразумев, что мой друг жаждет свести все отношения с внешним миром до минимума, я охотно взялся за выполнение поручений, — ведь из-за меня он изменил весь уклад своей жизни. Мои попытки получить более подробные объяснения насчет намеченной магической операции, — а он постоянно вспоминал об этом, — ни к чему не привели. Вируш замыкался и молчал, едва я заводил разговор на интересующую меня тему.

Наконец, в понедельник утром он велел мне на весь день уйти из дому.

— Прости, Юр, — оправдывался он, — я гоню тебя в интересах дела, мне необходимо остаться до вечера одному и сосредоточиться.

— Понимаю и удаляюсь.

— Вечером, около девяти, ты должен обязательно вернуться! Помни! До свидания, Юр!

— До свидания, порукой мое слово.

И я ушел.

Ясное майское утро. Над рекой едва заметно дымился легкий туман, накрывая город прозрачной вуалью. На весеннем небе в солнце купались облака, острием на юг плавно неслась стайка ласточек. Поблескивая на солнце белым брюхом, над бульварами кружил планер. Дымили сигары заводских труб — плюмажами-флюгерами распластались над землей длинные полосы дыма. По гребню холма со стороны Заклича мчался на север поезд…

Не помню, как я оказался на берегу Дручи далеко за городом. Пустынное безлюдное место. Пять лет назад здесь, у моста, сбивались в беспорядке многочисленные возы, лошади, люди. Но весной 1905 ледоходом снесло средние пролеты моста, и жизнь замерла. Новый стальной мост перекинулся вблизи города и увлек за собой жизнь ближе к центру. На месте катастрофы остались лишь покалеченные бетонные быки по эту и по ту сторону реки, безобразные обрубки железной арматуры, да культи арок; из реки повсюду щерилось железо, красноватое, изъеденное ржавчиной; ближе к берегам ощетинились со дна стальные шипы, предательские железные острия, разбитые контрфорсы, треугольные подпоры, опасные по ночам для лодок. Неподалеку от берега в воде стояла затянутая тиной и водорослями землечерпалка, много лет назад углублявшая русло реки. Теперь она бездействовала — огромная, ржаво-черная, с ковшом, вонзенным глубоко в песок.

На берегу пустовала пристань для лодок и паромов, перевозивших через реку кожи с городского кожевенного завода, с тех пор как рухнул мост и плавать в водах Дручи сделалось рискованно, движение по реке прекратилось и переместилось к югу. «Старая сплавня» превратилась в пригородную свалку ржавого металлолома, ненужных вещей, дырявых лодок, заслуженных барок, суденышек и осклизлых гнилых плотов. Никто уже не рисковал плавать в этих местах, люди тщательно избегали предательского железа. Лишь смелый контрабандист при свете луны скользил по реке в своей лодке, дабы избежать встречи со сторожевыми речными таможенниками.

На береговом склоне среди старых баржей, что раззявили в небо дырявые днища, среди штабелей бочек, бочонков и разорванных в клочья вершей, одинокая, будто ива на краю поля, стояла рыбачья хата. Жалкое строение, скверное, сколоченное кое-как из лодочных досок. В стене, обращенной к реке, глядело на свет божий гноящимся глазом грязное, затянутое паутиной оконце. Дверь, слатанная из лодочных трухлявых боковин, наглухо заколочена и подперта камнем. Знать, надолго покинул хозяин свое владение.

Я заглянул в окно. Внутри было совсем пусто, лишь у стены скамья, в углу куча мусора…

Позади меня раздались шаги. Я обернулся и увидел рыбака с удочкой в руке, через плечо перекинута торба с еще трепещущей, только что пойманной форелью.

— Добрый день, пан! — вежливо приветствовал он меня, сняв шапку.

— Здравствуйте! — ответил я. — Не ваша ли хата?

— Избави Бог! Это летняя халупа Ястроня.

— Он тоже рыбак?

— Вроде бы и так, а скорее нет. Вы вообще ничего не слышали об Ястроне?

— Нет.

— Он из самых настырных в околотке «водяных крыс».

— Водяная крыса — это значит рыбак?

Незнакомец лукаво подмигнул:

— Да, особый вид. Днем ловит рыбу, а ночами охотится на крупную дичь.

— Гм, — пробормотал я догадываясь.

— Этакий речной корсар, знаете, грабитель-пират, только что на реке.

— Понимаю.

— Хо-хо! Кум Онуфрий Ястронь парень ловкий! Особенно в темные бурные ночи бывал опасен. Его «Голавлю» — известный на Дручи плашкоут — повиновались все перевозчики и сплавщики кож. Ястроню нипочем подцепить сзади багром бочку сивухи или пива, стащить с плота крюком тюк сукна или у контрабандиста ящик с табаком. Хитрый был лис, игрок что надо! Все знали, что грабитель, да никто ничего доказать не мог! Тут-то вся и штука, уважаемый пан, — не дать поймать себя с поличным. Видать, где-то отличное убежище свил, потому как в этой лачуге и дома никогда никаких товаров! Да только вот все имеет свой конец. Сдается, и кума Онуфрия черти взяли.

— Почему «сдается»?

— Да так, никто толком не знает, что с ним сталось. Два с лишком года назад пропал на Троицын день — и никаких следов. Я первый обратил внимание. Проходил как-то утром мимо его халупы, гляжу, забита наглухо гвоздищами, да и камнем привалена. Я подумал было, не отправился ли за товарцем в дальнюю сторонушку, в низовья реки или еще куда. Ждали неделю, две, месяц, год, — Ястронь не появился. Пропал бесследно. Может, кто его и укокошил.

— Невелика и потеря.

— Да уж, что верно, то верно, — засмеялся рыбак. — Повадился волк в овечье стадо, а тут и на него управа нашлась. Ну, мне пора на рынок, рыба хороша, пока свежая. До свидания!

— До свидания! Желаю удачи!

— Спасибо! — крикнул он, направляясь к городу берегом.

Я сел около летней халупы на перевернутом бочонке. Передо мной текли бурные воды Дручи, волны гривами захлестывали останки моста. Глядя на омуты и воронки в течении реки, я размышлял о Ястроне. Имя этой «крысы» врезалось в память. Все услышанное от рыбака наводило на некоторые подозрения: не один ли персонаж — человек, обнаруженный мной и Вирушем в подземелье, и пропавший два года назад Ястронь? Штабеля тюков с товарами у стен в тайнике, похоже, подтверждали мои догадки. Мы открыли подземную нору «водяной крысы», где годами он копил свою добычу. Только одно не укладывалось в гипотезу. Судя по рассказу рыбака, следовало допустить, что Ястронь пребывал в состоянии странной летаргии по меньшей мере два года. Возможно ли такое? Да, ведь и Анджей не исключал чего-нибудь подобного. Он энергично отверг мое предположение о мертвом теле, утверждая, что незнакомец вовсе не умер, а спал, и сон его, подобный летаргическому, длился, возможно, месяцы, а то и годы. Во всяком случае, все услышанное надо Анджею рассказать. Кто знает, не пригодятся ли ему сведения и какие он сделает вывоА пока что мне приходилось ждать. Час еще ранний, и я не смел вопреки воле Вируша обеспокоить его. День тянулся ужасно медленно. Проблуждав несколько часов по берегу реки, я съел обед, выкурил множество папирос и, не в силах выносить бездеятельность, отправился в театр на вечерний спектакль. Давали какую-то глупую, как впрочем, почти всегда у нас, комедию, полную «актуальных» политических аллюзий. Публика заходилась в восторге от дешевых шуток и плоского юмора любимого автора, то и дело взрывалась гомерическим хохотом, который якобы весьма благоприятствует здоровью, ибо помогает переваривать пищу и усыпляет в животном благополучии. Поскольку политика и всевозможная «актуальность» омерзели мне раз и навсегда и вызывали стихийное отвращение ко всему, с ними связанному и из них проистекающему, я покинул «храм искусства» в середине второго акта, злясь и чертовски скучая. Оставшееся время решил добить в кафе «Дручь». Нашелся партнер по шахматам, и мы вскорости погрузились в сложные перипетии шахматной игры. Не успел я опомниться, как минуло несколько часов, выиграв четвертую подряд партию, я простился и вышел. Через десять минут был уже у Вируша.