Евгения Грановская - Не смотри ей в глаза

Ознакомительный фрагмент

Корсак взглянул на газету и спросил:

– Что там?

– То, что в-вернет тебя к жизни. Хотя… надо ли тебе это?

Петя повернулся и, не прощаясь, вышел из квартиры.

Глеб задумчиво посмотрел на закрывшуюся дверь и тихо проговорил:

– Н-да…

Потом взглянул на газету и протянул к ней руку, но в эту секунду мобильник снова зазвонил.

– Да, золотце. Да, уже открываю.

7

Шатенка отпила из своего бокала, облизнула ярко накрашенные губы и провела ладонью по волосам Глеба:

– Глебчик, ты такой милый!

– Я пьяный, а не милый, – отозвался он и тоже приложился к своему стакану.

Вторая девушка, блондинка с большой грудью и осиной талией, гуляла по комнате, разглядывая диковинные вещи, которых в квартире Глеба было в избытке. Остановившись перед плакеткой с репродукцией картины «Медуза», она заинтересованно спросила:

– А это что за картинка?

– «Медуза горгона», – отозвался с дивана Глеб, наслаждаясь коктейлем и обществом нежной шатенки. – Караваджо.

– Чего?

– Микеланджело да Караваджо. Итальянский художник.

– А я знаю про Медуза горгону, – ластясь к Глебу, заговорила шатенка. – Это было в какой-то сказке… – Шатенка наморщила лобик, припоминая. – Кажется, она убивала людей взглядом. Правильно?

– Правильно, – ответил Глеб. – Был только один способ уберечься от горгоны – не смотреть ей в глаза. Иначе – верная смерть.

Блондинка вновь посмотрела на картину.

– А здорово нарисовал, – похвалила она. – Страшненько так.

– Еще бы, – отозвался Глеб и чуть заметно усмехнулся. – Этот парень хорошо знал, что такое зло. Как-то вечером он подкараулил одного своего недруга на рыночной площади, а когда тот проходил мимо, выскочил из засады и ткнул его шпагой в голову.

– Фу, как подло, – поморщилась блондинка.

А шатенка уточнила:

– Убил?

– Да, – сказал Глеб. – Но есть мнение, что таким людям, как Караваджо, на том свете многое простится. Даже убийство.

– Почему?

– Потому что своей работой они оправдывают наше никчемное существование.

Девушки переглянулись. Шатенка потерлась о плечо Глеба нежной щечкой и проворковала – ласково и иронично:

– Глебчик, хватит давить на нас интеллектом.

– Да, прости. – Корсак улыбнулся. – Больше не буду. Давай-ка я тебе еще налью!

Он подлил девушке шампанского. Она отпила, фыркнула от газа, ударившего в нос, и весело спросила:

– Глеб, а ты знаешь какие-нибудь стихи?

– Угу, – отозвался тот.

– Прочитай, а? Только чтобы про любовь.

– Про любовь? – Корсак усмехнулся. – Нет проблем. Слушай!

Вы лежали в гамакеС сигаретою в рукеИ невольно искривлялиТело где-то в позвонке.

Я хотел бы быть рекой,Гладить вас своей рукой,Гладить волосы и тело —Вот я ласковый какой.

Я хотел быть ветерком,Я хотел быть мотыльком…Только на фиг вы мне сдалисьС искривленным позвонком?

Шатенка рассмеялась:

– Класс!

Блондинка тоже фыркнула от смеха, но тут ее внимание привлекла перевернутая рамка, лежащая на полке.

– А это что за фотка? – спросила она. Не дожидаясь ответа, она подняла фоторамку и взглянула на снимок. – Это твоя жена?

– Нет, – сказал Глеб и отхлебнул из стакана.

– А кто?

– Женщина, которой я подарил свое сердце и которая вернула мне его в разбитом, но аккуратно склеенном виде.

Девушка фыркнула, покосилась на Глеба и проговорила:

– Надо же – бросить такого роскошного парня.

– Сам удивляюсь. – Глеб улыбнулся. – Наверное, ее не привлекает роскошь. Она из тех, кто довольствуется предметами первой необходимости. А теперь верни фотографию на место, милая.

– Положить ее лицом вниз?

– Да. Так она меньше пылится.

Блондинка хмыкнула, но не спешила выполнить указанное. Она с любопытством вгляделась в портрет:

– А она хорошенькая, хотя и не первой свежести. Сколько ей? Лет тридцать пять? Снежана, посмотри – хорошенькая ведь?

Блондинка показала фотографию шатенке. Та подняла голову с плеча Глеба, продолжая поглаживать его ладонью по груди, взглянула на снимок и улыбнулась:

– Слишком серьезная. И прическу надо другую. Ей бы мелирование подошло. «Мажимеш» или «Балияж».

– Да ладно тебе, Снежанка, ей и так хорошо. Она на какую-то актрису похожа. Из советского кино… Что-то там «тра-ля-ля… инженера Гарина», я в детстве смотрела.

– А, я помню, – кивнула шатенка. – Она играла подружку этого Гарина. Такая беленькая была, с темными глазами. Фамилию только забыла.

– Налюбовалась? – спокойно поинтересовался у блондинки Глеб. – А теперь будь хорошей девочкой и верни «подружку Гарина» на полку. Я серьезно, Люся, положи фотографию туда, где она лежала.

– Я не Люся, – сказала блондинка. – Я Лия.

– Да без разницы.

Девушка поставила фотографию на полку и аккуратно повернула ее пальцем к Глебу. Он сдвинул брови и качнул головой:

– Нет, не так. Переверни, как было.

– Как скажешь.

Она улыбнулась и как бы невзначай толкнула рамку пальцем. Кувыркнувшись в воздухе, стеклянная рамка со звоном упала на паркет.

– Упс! – воскликнула блондинка, подняла на Глеба взгляд и виновато проговорила: – Прости, милый, я нечаянно.

Корсак вскочил с дивана – так резко, что шатенка испуганно захлопала глазами. Глеб несколько секунд стоял неподвижно, глядя на блондинку таким взглядом, что она побледнела и невольно попятилась, затем сунул руку в карман халата.

Девушки испуганно уставились на него.

– Ты чего, Глебчик? – севшим голосом пробормотала шатенка.

Корсак достал из кармана пачку стодолларовых купюр и протянул блондинке:

– Это вам со Снежаной на такси.

Она посмотрела на деньги, снова на Глеба, сдвинула брови и возмущенно произнесла:

– Ты что, нас прогоняешь?

– Угадала.

Глеб продолжал держать деньги. Блондинка еще пару секунд колебалась, а затем выхватила деньги из пальцев Глеба и презрительно проговорила:

– Дурак! Мы бы тебе такую ночь устроили!

– Знаю. Попытаюсь это пережить.

Блондинка кинула взгляд на подругу:

– Пошли, Снежанка!

Шатенка молчал поднялась с дивана. Вид у нее был растерянный.

Глеб стоял неподвижно, глядя на осколки стекла, разбросанные на полу. Через минуту из прихожей донесся презрительный возглас:

– Дурак!

– И не лечишься! – добавил второй.

– К сексологу сходи, извращенец!

Входная дверь с грохотом захлопнулась. Глеб вздрогнул, вышел из оцепенения, нагнулся, поднял разбитую рамку и поставил ее на полку. Посмотрел на помятую фотографию Маши Любимовой и мрачно произнес:

– Вот так, значит, да? Нигде мне не укрыться от твоего укоризненного взора? Отлично. Превосходно! Думаешь, я вернусь к тебе с виноватым видом и начну вилять хвостом?