Правила Зодиаков - Наталья Владимировна Елецкая
Коридор кончался лестницей, ведущей вниз. Она была настолько широкой, что все трое, начав спускаться, уместились в одну линию: Отто посередине, конвоиры по бокам. Чтобы избавиться от парализующего страха, Отто стал считать ступеньки, но вскоре сбился.
В подвале, куда они свернули с лестницы, свет был более тусклым. Пахло сыростью и канализацией. Двери тянулись только с одной стороны и были не шпоновые, как наверху, а толстые металлические. В каждой двери имелось окошечко, забранное решеткой. Отто показалось, что за одной решеткой мелькнуло лицо – мелькнуло и тут же исчезло.
– Послушайте, нельзя же так! – не выдержал Отто.
– Как? – уточнил крепыш.
– Вот так, без суда и следствия… Без адвоката, в конце концов. Скажите хотя бы, в чем я виноват!
– А здесь никто ни в чем не виноват, – цинично ответил крепыш, открывая одну из дверей.
Отто толкнули в спину с такой силой, что он буквально влетел в камеру, юзом проехав по скользкому полу почти до середины.
Дверь с лязгом захлопнулась. В замке повернулся ключ. Послышались удаляющиеся шаги, и наступила тишина: полнейшая, как в звуковом вакууме. Отто непроизвольно всхлипнул – звук показался ему оглушающе-громким. С минуту он стоял, приходя в себя и пытаясь унять сердце, неистово бьющееся о рёбра. Потом затравленно огляделся.
Он находился в камере один. Комнатушка была тесная, не больше шести квадратных метров. У одной стены стояла узкая койка с голым матрацем, у другой – металлический стол и табурет с приваренными к полу ножками. В дальнем углу угадывались очертания раковины и отхожего места.
Тусклая лампочка под потолком, забранная в решетку, почти не давала света. Окна в камере не было. Отто рухнул на койку, пытаясь удержать рвущиеся наружу всхлипы. Он был абсолютно дезориентирован, не понимал, что делать. Происходящее казалось ему затянувшимся кошмарным сном.
Самое удивительное, что у него не отобрали сумку. Отто только сейчас это понял, ощутив ее плотно прижатой к потному боку. Сумку даже не обыскали на входе, что казалось еще более странным. А если он пронес оружие? Или яд, чтобы покончить с собой? Или самодельную бомбу?!
Жаль, что он не догадался прихватить хотя бы кухонный нож. Если б заранее знать…
Самоубийство казалось ему желанным и логичным поступком, единственно возможным для человека в его положении. Если его станут пытать, он не выдержит и даст показания против Уны и Агнес. Уж лучше сразу со всем покончить.
Но кончать было нечем.
Чтобы как-то отвлечься, Отто вынул из сумки свой нехитрый скарб и разложил на столе. Тапочки в мрачной обстановке камеры выглядели настолько нелепо, что вызывали нервный смех. Печенье могло пригодиться на случай наказания голодом, и Отто спрятал его под койку. Переобувшись, он снял куртку, лег на матрац и уставился в потолок, едва различимый в слабом свете лампы.
Что дальше? Допрос? Наверняка. Но в какой форме?.. Нет, решил Отто, нельзя об этом думать. Только не сейчас. Подумаю позже, когда за мной придут. Интересно, когда? Через час, или ночью, или завтра?.. Без дневного света он быстро потеряет счет дням и не сможет определять время суток.
Интересно, есть ли у него соседи? Снаружи не доносилось ни звука, хотя зарешеченное окошко выходило в коридор со множеством дверей, за которыми явно находились другие заключенные.
Впрочем, какая разница, кто там за стенкой, если помощи в любом случае ждать неоткуда.
Значит, всё правда. И Правила, и внезапные исчезновения людей, и сводки обвинительных приговоров, транслируемые по телевизору и еженедельно вывешиваемые на Центральной городской площади в качестве устрашения… И Остров наверняка тоже правда.
Отто обхватил голову руками, пытаясь унять боль, и застонал от отчаяния. Ведь он знал про прослушку в квартире! Как он мог забыть, да возможно ли вообще забыть, что тебя слушают ежедневно, ежеминутно? Почему он не выпроводил Роберта прочь? Или, если уж так не терпелось с ним поговорить, почему не пошел с ним на улицу, наплевав на ангину? Худшее, чем ему могла грозить та прогулка – больничная койка, а теперь он на другой койке, и легче ему от этого?
Столько предосторожностей коту под хвост. Они всё равно узнали тайну Агнес.
Своей глупостью и болтливостью он всем подписал смертный приговор: себе, Агнес, Уне, ребенку и Роберту, который хоть и скотина порядочная, все же не заслужил подобной участи.
Неужели он и впрямь надеялся, что Правила – лишь игра? Что на самом деле нет ни слежки, ни прослушки, ни запретов, ни наказаний? Что Наставники просто играют отведенные им роли, а по вечерам, покинув свои «рабочие» места, собираются в пивном баре и хохочут, обсуждая простачков, уверовавших во всю эту несуразную чушь?..
Да, именно на это он и надеялся. Ничем иным не объяснить преступную беспечность, приведшую к столь катастрофическим последствиям.
Если его выводы верны, вскоре по этому коридору проведут Роберта. Вероятно, это мужской корпус, а женский находится в противоположном крыле здания. С Уной все понятно, а как насчет Агнес? Куда ее повезут сначала: в тюрьму или в абортарий?
Прекрати, мысленно приказал себе Отто, иначе сойдешь с ума еще до начала следствия.
Никакого следствия не будет, возразил внутренний голос. Его вина неоспорима, иначе он не оказался бы здесь. Перед отправкой на Остров его, вполне возможно, ждет очная ставка с Робертом, с которым он имел неосторожность обсудить положение Агнес.
Впрочем, это положение Отто обсуждал не только с Робертом. Его поставят лицом к лицу еще и с Уной, с которой он не только вынашивал планы по спасению Агнес, но и…
Уна. Ее запах, шелковистая кожа, мягкие волосы… Если бы он мог знать, что их вчерашняя близость окажется последней, он бы наслаждался каждой секундой, проведенной с нею в постели. Хотя разве он и без того не наслаждался? Самые полные мгновения жизни он проживал именно с ней. Никакая другая женщина не могла дать ему то, что давала Уна. И теперь она поплатится вдвойне: за то, что любима им, и за то, что не разлюбила сама.
В горле у Отто пересохло. Глаза резало, словно в них швырнули песком. Он подошел к раковине, стараясь сдерживать дыхание (от унитаза невыносимо воняло) и отвернул кран. Холодная вода потекла тонкой прерывистой струйкой. Набрав пригоршню, Отто жадно напился, потом плеснул на лицо. Вода отдавала ржавчиной и была солоноватой на вкус, но она хотя бы была.
Он начинал ценить даже такую мелочь.
Тишина давила, становилась нестерпимой. Выдержит ли он эту пытку одиночеством и звуковым вакуумом? Или ему
