Правила Зодиаков - Наталья Владимировна Елецкая
– Переживаешь? – вскинулась Уна. – А почему тогда не поинтересуешься, как она вообще? Не спросишь, удалось ли мне с ней поговорить? И что ты за отец такой, если не можешь придумать план для ее спасения? Ты только критиковать способен!
– Но я же с самого начала предложил…
– Предложил лишить Агнес ребенка? Чтобы сломить ее окончательно? Она убьет себя, если ее принудят к новому аборту, а ты станешь жить дальше с осознанием, что Агнес умерла из-за твоей трусости!
– Не набрасывайся на меня как на врага. Я просто пытаюсь рассмотреть ситуацию со всех сторон, чтобы заранее предусмотреть все трудности. Не можем же мы действовать вслепую! Я тоже хочу, чтобы наша дочь была счастлива. Но ты, конечно, права. Я действительно забыл поинтересоваться самочувствием Агнес. Как она?
– Нормально. – Уна сбавила обороты, но не утратила воинственного тона. – Плохо, что нельзя сделать анализы и УЗИ, но ей хотя бы повезло с конституцией: беременность нескоро станет заметна. При правильно подобранной одежде она сможет появляться на людях еще месяца четыре.
– А как же Роберт? Он-то видит Агнес не только в одежде. И обмануть его будет не так просто, как сослуживцев и соседей.
– Агнес сказала… – Уна запнулась. – В общем, она больше не хочет допускать Роберта…
– Допускать до тела? – прямо уточнил Отто.
– Да. Она придумает правдоподобную причину, например, что плохо себя чувствует…
– Если бы ты отказала мне от постели, я бы решил, что ты или умираешь, или завела любовника.
– Не все такие, как ты.
– Господи, Уна, да все мужчины одинаковы! От жён нам нужны не только вкусные ужины и выглаженные рубашки, но и регулярный секс. Не думаю, что Роберт спокойно отнесется к переводу семейной жизни на платонические рельсы. Вряд ли Агнес удастся убедить мужа, что от этого их отношения только выиграют. Впрочем, их совместная жизнь в любом случае скоро закончится. Не вернется же она к нему как ни в чем не бывало с ребенком на руках, спустя полгода или год после исчезновения.
– Как бы то ни было, я сказала дочери, что мы полностью ее поддержим. Что мы на ее стороне. И пожалуйста, не говори Агнес ничего, что могло бы разубедить ее в этом. – Уна взглянула на часы. – Мне пора возвращаться, уже полчаса прошло.
– Но еще полчаса осталось.
Отто притянул Уну к себе. Она попыталась освободиться, но он не собирался отступать.
– Это убежище подходит не только для Агнес, но и для нас! – горячо зашептал он. – Здесь мы можем делать всё что захотим. На этой кушетке достаточно места для двоих. Если принести покрывало, станет еще лучше. Но пока и пальто сойдет. Ну же, Уна, не противься. Я люблю тебя, с ума по тебе схожу… Это воздержание – издевательство над природой и над всем тем, что связывало нас многие годы и по- прежнему связывает. Мы муж и жена, и плевать я хотел на штамп о разводе. Никто не узнает. Ты не опоздаешь. А если и опоздаешь немного, не беда…
Уна готова была сдаться. Она слабела с каждым словом Отто, с каждым движением его рук. Он припал к ее податливым губам и стал целовать жадно, требовательно, исступленно.
– Нет, – бормотала Уна, – не надо…
Но всё в ней, казалось, кричало: «Возьми меня!».
Отто стянул с Уны одежду, не переставая целовать и гладить, бормоча бессвязные слова. В то время как инстинкты отдавали безмолвные приказы стратегически важным частям тела, Отто (отдельной, независимой от чувственного исступления частью сознания) понимал: вот она вся перед ним – ее гибкое тело, шелковистая кожа, ее запах и прекрасные темные волосы…
Никто не может отнять у него Уну. Она – его сокровище, единственная женщина, с которой ему хорошо, ни с кем ему не будет так хорошо, как с ней, и это тело, нет, он больше не может сдерживаться…
Уна приняла его с тихим всхлипом, в котором были и покорность, и облегчение, и предвкушение утоленного голода. Запрокинув голову, она отдавалась сосредоточенно и самозабвенно, как делала это раньше: не помогая Отто, но и не мешая ему, одно целое с ним, но в то же время сама по себе, сосредоточенная на своих ощущениях, эгоистичная, словно избалованный ребенок. Эта отстраненность распаляла Отто куда сильней, чем нарочито громкие стоны и бесстыдные телодвижения.
Любя Уну, Отто словно перенесся в прошлое; он снова находился дома, в их спальне. Не нужно было торопиться и скрываться, их связь не была преступной, а мысли – греховными. Они могли любить друг друга, не опасаясь последствий.
Сладкая, недостижимая мечта! Иллюзия, порожденная безысходностью и отчаянием.
Закончив, они долго лежали, ошеломленные произошедшим: Уна – на пальто, брошенном поверх кушетки, Отто – накрыв ее своим телом. Перед его глазами билась на белой шее Уны фиолетовая жилка, а прядь ее волос, влажных от пота, щекотала ему подбородок. Он ощущал небывалую легкость, удовлетворение моральное и физическое, ему хотелось плакать от благодарности Уне, этой восхитительной, чувственной женщине, принадлежавшей ему целиком.
Медленно, очень медленно на смену эйфории возвращалась мрачная реальность. Заброшенная комната с грязными кафельными стенами, освещенная мигающей переносной лампой, напоминала пыточный застенок. Это видение внезапно завладело Отто целиком: он представил жуткую картину допроса Уны и содрогнулся от осознания того, что натворил.
Он сел, спустив с кушетки озябшие ноги – в неотапливаемом здании стоял лютый холод. Уна пробормотала, не глядя на него:
– Подай мою одежду.
Отто сгреб с пола лифчик и трусики, брюки и джемпер, валявшиеся бесформенной кучей, и протянул ей. Она одевалась с видом виноватым и растерянным, как у девочки-подростка, соблазненной опытным мужчиной.
Зная, что Уна ждет от него хоть каких-то слов, он сказал:
– Мы сделали то, что должны были сделать. И повторим снова, когда представится возможность.
– Не тешься иллюзиями. Наша связь преступна.
– Никто не узнает! Здесь, кроме нас, никого нет. Скажи, по крайней мере, что тебе понравилось. Уна улыбнулась:
– О да, мне понравилось, – и добавила не без лукавства. – Неудивительно, если учесть, что у меня почти три года не было мужчины.
Отто толкнул Уну обратно на кушетку и стал грубо ее целовать, пока она не взмолилась о пощаде.
Задыхаясь от борьбы и смеха, она уперлась кулачками в его грудь и сказала:
– Пусти же! Мне пора бежать, теперь и правда пора.
– Когда мы снова увидимся?
– Не знаю. – Она посерьезнела и, помолчав, добавила: – Меня в четверг вызывал к себе Наставник.
– Зачем?
– Сказал, чтобы
