Правила Зодиаков - Наталья Владимировна Елецкая

17. Очередное предупреждение

Несколько дней прошли в томительном ожидании. Освобожденный врачом от занятий, Отто не выходил из дома, питаясь полуфабрикатами и дыша свежим воздухом через форточку.

Он боялся пропустить звонок от Уны или Агнес, поэтому даже душ принимал с открытой дверью ванной, перетаскивая аппарат из комнаты на середину прихожей, насколько позволяла длина провода.

Он продолжал писать портрет, но делал это механически, без прежнего воодушевления, только чтобы занять бесконечные часы ожидания, скоротать тягостный промежуток между утренним пробуждением и вечерним отходом ко сну. Краски послушно ложились на холст, картина становилась все более выпуклой, а женщина на ней – все более осязаемой, так что постепенно стало казаться, будто она сейчас встанет и обернется, явив ошеломляющее сходство с оригиналом.

Однако, поглощенный страхом за дочь, Отто не замечал этой волшебной метаморфозы. С того дня, как Агнес сообщила о беременности, он перестал критически рассматривать каждый мазок на холсте, терзаться сомнениями и бояться неудачи, от чего картина в конечном итоге только выиграла. Отто не сознавал, что страх помог ему раскрепоститься. Как только ему стало все равно, что будет с портретом, тот начал получаться сам собой, а Отто превратился в придаток кисти – как раньше он был придатком пера, механическим исполнителем чьей-то высшей воли, передаваемой по тем таинственным каналам, в существовании которых не сомневаются лишь писатели и художники.

Он теперь плохо спал по ночам, просыпаясь в поту после очередного кошмара, в котором Агнес то бросали в тюрьму, то отправляли плыть в утлой лодчонке по бурному океану, то расправлялись с ней особо жестоким образом. Он просыпался от собственного крика, с колотящимся сердцем и убежденностью, что утром произойдет – если уже не произошло – нечто страшное. Отто вставал, мерил в темноте шагами комнату, прислушиваясь к звукам извне, но вокруг было неестественно тихо, и эта гнетущая тишина сводила с ума, заставляя предполагать самое худшее.

Близился понедельник, когда Отто должен был закрыть в поликлинике больничный и вернуться к занятиям, а телефон всё молчал. Несколько раз он порывался сам позвонить Уне, но в последний момент передумывал, помня, что она сама должна связаться с ним и если не звонит, значит, ей нечего сообщить.

В пятницу после обеда телефон внезапно выдал оглушительную трель. Кисть выпала у Отто из пальцев и шлепнулась на паркет, оросив пол охряными брызгами. Он кинулся к телефону и схватил трубку.

– Отто Рейва? – послышался вкрадчиво-вежливый, неприятно знакомый голос. – Мне передали, что вы уже несколько дней не посещаете занятия в Институте переквалификации.

– Кто это?

– Вы меня не узнали, в самом деле? – собеседник выдержал паузу. – Это Бруно Куц.

– Конечно, господин Куц. Я вас узнал, просто не расслышал, – торопливо солгал Отто.

– Я должен вас видеть. – не дождавшись ответа, Куц с нажимом добавил. – Немедленно.

– Боюсь, сегодня не смогу. Я болею.

– Боюсь, вынужден настоять на своем. Вы же не лежите в постели с высокой температурой?

Отто невольно обернулся, словно Бруно стоял за его спиной и мог его видеть.

– Хорошо, – обреченно сказал он. – Скоро буду.

Отто положил трубку и потер небритый подбородок. Поднял с пола кисть, замыл заляпанный краской паркет и стал одеваться. Он не знал, отступил ли мороз, поэтому на всякий случай надел под пальто толстый свитер, обернул шею шарфом, нахлобучил шапку и натянул на руки перчатки. Поскольку он болеет, то должен выглядеть как больной, чтобы у Бруно не возникло мысли, будто он симулирует.

Зачем он понадобился Наставнику? Справедливости ради, Бруно давно не давал о себе знать, и Отто понадеялся, что тот потерял к нему интерес, убедившись, что Отто стал примерным последователем Правил. Вероятно, Куц решил удостовериться, что Отто перестал появляться на занятиях не по причине безалаберности, а по действительно весомому поводу. Чтобы убедиться в том, что Отто не свернул с выбранного поприща, Наставнику достаточно было прийти к нему домой и взглянуть на картину.

Отто испытал постыдное удовлетворение от мысли, что в его квартире невозможно обнаружить ничего запрещенного: ни набросков новых романов, ни пишущей машинки, ни припрятанных в потайном месте рукописей. Он вспомнил вечер двухнедельной давности, когда, едва войдя в квартиру, отчетливо осознал, что в его отсутствие тут кто-то побывал, хотя эта уверенность не подкреплялась никакими видимыми доказательствами: не было ни грязных следов на полу, ни беспорядка. Все вещи лежали на своих местах и ничего не пропало.

Тем не менее, квартиру посетил чужак. Вероятно, с целью обыска, сделанного весьма профессионально. Этот человек – кем бы он ни был – знал, что Отто в Институте, а значит, он ничем не рисковал. Тщательно осмотрев входную дверь, Отто убедился, что замок не взломан. Это означало, что ключи есть не только у него. Несколько дней он размышлял об этом неприятном происшествии, но потом успокоился: ему нечего скрывать, и, если соглядатаям нравится рыться в грязном белье, пусть роются.

Всю дорогу до приемной Наставника Отто не отпускала тревога. Что, если они узнали про Агнес? Или про его сговор с Уной? Пока он сидел дома в ожидании звонка, всякое могло произойти. Уну и Агнес могли арестовать, а он об этом даже не догадывался.

Отто велел внутреннему голосу заткнуться. Бруно вызвал его из-за пропуска занятий, ведь он не сообщил о своей болезни ни в Институт, ни Наставнику, хотя должен был. Придется извиниться и пообещать, что впредь такое не повторится.

При мысли о самодовольной бруновской физиономии у него свело скулы. Придав лицу непроницаемое выражение, Отто толкнул дверь приемной.

Он не ожидал, что предбанник окажется полон народу. Все стулья были заняты, а те, кому стульев не хватило, подпирали стены. У всех были мрачные, замкнутые лица; никто не разговаривал.

– Кто крайний? – спросил Отто в пустоту.

Тучный мужчина в пуховике и меховой шапке, стоявший под агитационным плакатом, вяло махнул рукой. Отто встал рядом и какое-то время молчал, но минуты тянулись так медленно, а атмосфера в предбаннике была такой гнетущей, что он не выдержал.

– Из-за чего такой аншлаг? – спросил он.

Мужчина в пуховике посмотрел на него с таким удивлением, словно нарушение тишины здесь было поступком общественно-порицаемым, и неохотно ответил:

– Конец года. Хвосты подтягиваем.

Отто хотел уточнить, что означает это таинственное выражение, но, встретив нерасполагающий к беседе взгляд, промолчал. От духоты, несвежих запахов и тоскливого предчувствия заныло в затылке, и Отто запоздало вспомнил, что не захватил таблетки.

Периодически дверь кабинета открывалась, выпуская одного страдальца и запуская следующего. Очередь тянулась медленно, что, несомненно, объяснялось клиническим