Правила Зодиаков - Наталья Владимировна Елецкая

Если, конечно, она захочет общаться с ним после того, что между ними произошло.

Отто не сомневался, что Куц знает об их неудавшемся свидании, и ждал вызова к Наставнику, но ни в понедельник, ни во вторник ему никто не позвонил, за ним не пришли, и в почтовом ящике повестка не обнаружилась.

В Институте Отто мужественно сражался с перспективой, которая легко давалась людям с пространственным мышлением, но он, как оказалось, в их число не входил. «Не владеешь перспективой – не владеешь кистью!» – вещал плакат в лекционной аудитории. «И как только Уна разбирается в этих премудростях?» – с раздражением думал Отто, в очередной раз меняя испорченный ватман на чистый.

Даже во время занятий Отто постоянно думал об Уне: где она сейчас, что делает, думает ли о нем и о том, что между ними произошло… точнее, едва не произошло. Если бы не соглядатай Бруно, в тот день они стали бы любовниками. Уна хотела его и отдалась бы ему, она была готова, Отто удалось сломить ее сопротивление. Отто не сомневался, что она по-прежнему его любит, и душа его ликовала при мысли о том, что за отстраненностью, которую Уна нарочито демонстрировала, скрываются совсем другие чувства.

Вначале он хотел позвонить ей и попросить о новой встрече, но потом передумал. Пусть пройдет время. Не нужно спешить – этим он окончательно все испортит. Курвуази был прав, упрекая его в нетерпеливости: временами Отто действительно вел себя как зарвавшийся подросток. Пусть Уна успокоится. Сейчас она наверняка вздрагивает от каждого звонка, каждого шороха за входной дверью. В таком состоянии она вряд ли позволит до себя даже дотронуться, не говоря о чем-то большем.

Сдав преподавателю домашнее задание, Отто удостоился очередной сдержанной похвалы и испытал прилив тщеславного удовлетворения, постаравшись ничем этого не показать. С одной стороны, его переполняла радость от своего успеха; с другой – он чувствовал себя предателем.

Презирая Правила всеми фибрами души, Отто в то же время получал удовольствие от навязанного ему поприща – вместо того чтобы его возненавидеть (каким бы интересным оно ни было и какие бы перспективы ни сулило). Ненавидеть живопись следовало хотя бы из принципа, на том основании, что ее навязали Отто взамен писательства, от которого он никогда не отказался бы добровольно. Поэтому светлая сторона его души стремилась выполнять задания Курвуази со всем тщанием, тогда как темная сторона саботировала процесс, а если саботировать не получалось – заставляла испытывать угрызения совести, несколько, впрочем, утихавшие после очередной похвалы: замкнутый круг, из которого не было выхода.

При зрелом размышлении Отто решил наплевать на моральные принципы и постараться выжать максимум из курсов, справедливо рассудив, что успешное их окончание – его единственный шанс осуществить задуманное, а заодно избавиться от съемной квартиры и унизительного пособия.

Он приобрел справочник по технологии живописи, мольберт, холсты и подрамник, превратив комнату в мастерскую. Оборудуя ее, Отто думал о том, что сюда сможет приходить Уна, чтобы предаваться сразу двум запретным страстям: любви с бывшим мужем и созданию картин. Отто не был уверен насчет первого, но перед вторым Уна вряд ли устоит. Он будет сразу подписывать ее работы своим именем – это гораздо проще, чем под покровом ночи переносить громоздкие картины из одного дома в другой, рискуя нарваться на проверяющий патруль.

Голова периодически болела, но уже не так сильно, и промежутки между приступами всё увеличивались; иной раз Отто по несколько дней не вспоминал о перенесенной травме, пока внезапно укол раскаленной иглой не пронзал мозг, и тогда он принимал обезболивающее, которым, впрочем, старался не злоупотреблять. Волосы быстро отрастали, и к середине ноября шрам уже практически не был заметен. По пятницам после занятий Отто посещал невропатолога, но тот не находил изменений к худшему, и на последнем приеме решил свести посещения Отто к одному разу в месяц.

Пособия по безработице вполне хватало на еду и проездной, а ни в чем другом Отто не нуждался. Коммунальные услуги оплачивало государство (в кои-то веки Отто мог, не скупясь, жечь свет и лить воду), он не курил и почти не пил, если не считать бокала вина за ужином. Потерянный в больнице вес вернулся, так что Отто почти не пришлось обновлять гардероб; он приобрел только пару новых рубашек, теплые ботинки и шапку, чтобы беречь голову от переохлаждения. Женщины у него не было, массовые развлечения он не любил, предпочитая проводить вечера дома, тренируя руку набросками и изучая многообразную палитру цветовых оттенков, не перестававшую его восхищать. В кинотеатрах теперь показывали только агитационно-патриотические фильмы о счастливой жизни под сенью Правил. Чтобы посмотреть любовную мелодраму или триллер, нужно было ехать за город, где в заброшенном корпусе плодоовощной фабрики один бесстрашный коммерсант устроил нелегальный кинотеатр; билеты продавались по заоблачным ценам, и в свободной продаже их не было. Не лучше обстояли дела с репертуаром в театрах и с ассортиментом книжных магазинов и библиотек. Книги «сомнительного содержания», потенциально опасные для нового режима (антиутопии, философские и религиозные трактаты, произведения неугодных Правилам авторов и пр.), выдавались по спецразрешениям, доступным лишь адептам и их приспешникам.

Периодически Отто подумывал о новой книге. Он мог бы потихоньку писать, поскольку разоблачать его явно никто не собирался. Слежка за ним прекратилась, во всяком случае, на улице он больше не ощущал чей-то взгляд, как в первые дни после выписки. Мысль о том, что квартира прослушивается или просматривается, казалась нелепой, несмотря на зловещие доказательства реальности Правил и упорной убежденности Уны в том, что они не могут чувствовать себя в безопасности даже дома.

Как ни парадоксально, Отто практически не замечал присутствия Правил в повседневной жизни. Они не довлели над ним, не висели дамокловым мечом, подобно диктаторским режимам в таких странах, как Камбоджа или Северная Корея. Когда первый шок от соприкосновения с новой реальностью прошел, стало очевидно, что его послебольничная жизнь не так уж сильно отличается от прежней, если, конечно, не считать двух серьезных потерь: жены и работы в Литинституте. Ко всему остальному, включая новое жилище и профессию, вполне можно было привыкнуть.

Пятничным декабрьским вечером Отто сидел в своей комнате, вслушивался в завывания метели за окном и смотрел на мольберт. В руке он держал бокал с красным вином, отпивая из него понемногу.

На мольберте стояла основа: холст с нанесенной в несколько слоев и просушенной грунтовкой.

Грунт Отто нанес сам и теперь любовался добротностью проделанной работы.

Это был первый шаг на пути к настоящей