Мифы о ёкаях. От водяных гоблинов и снежной женщины до ямамба и тануки - Майкл Энтони Фостер

который превращается в ёкая по достижении магического возраста ста лет. Точно так же часто упоминается, что после ста лет обычная лиса, кошка или тануки может превратиться в ёкая. Сто, по-видимому, обозначает трансформационную или предельную точку — за пределами нормальной продолжительности жизни объекта или живого существа, но не настолько далекую (по крайней мере, для людей), чтобы быть полностью недостижимой. После ста начинало происходить нечто необычное. Практика хяку моногатари отражает эту предпосылку: после определенного момента — после сотой истории — вы оказываетесь в пространстве, где можно выйти за пределы обыденного.

Считается, что хяку моногатари возникло как испытание храбрости — так называемое кимодамэси, или «испытание печени», для самураев. Доподлинно неизвестно, правда ли это, но к началу периода Эдо собрания хяку моногатари, по-видимому, стали популярной формой развлечения и сбором энтузиастов для выступлений и обмена устными рассказами. Некоторые из них были основаны на местных легендах, другие — на личном опыте или воспоминаниях, третьи взяты из китайской литературы, а иные, возможно, были придуманы специально для этих встреч[61]. Однако каким бы ни было их происхождение, эти сказки распространялись и разыгрывались, в процессе образы и атрибуты отдельных ёкаев совершенствовались и приобретали более конкретные формы.

Учитывая бурно развивающийся литературный и художественный мир того времени, неудивительно, что издатели вскоре начали собирать и продавать коллекции хяку моногатари[62]. Сборники сильно различались по объему и содержанию. Некоторые из них были посвящены не самим мистическим историям, а объяснению причин их появления. Наиболее известным подобным примером стал «Кокон хяку моногатари хёбан» 1686 года, в котором излагалась мудрая интерпретация Ямаоки Гэнрина (1631–1672), основанная по большей части на принципах инь и ян.

Хотя устная практика хяку моногатари начала выходить из моды примерно в середине 1700-х годов, публикация письменных сборников продолжала процветать; фактически форма кайдан стала частью высокой литературы, особенно после публикации в 1776 году «Угэцу моногатари» («Луна в тумане») Уэды Акинари[63]. Хотя этот знаменитый сборник из девяти жутких сказок (некоторые из них основаны на китайских сюжетах) явно не является записью хяку моногатари, он считался шедевром изящного письма и атмосферы дурного предчувствия, искусно отражающим народное увлечение сверхъестественным.

К началу XX века традиция хяку моногатари вышла из обихода, но на нее все еще можно было сослаться, чтобы вызвать ностальгию. Например, в рассказе 1911 года, озаглавленном просто «Хяку моногатари», один из самых известных современных японских романистов Мори Огай (1862–1922) описывает, как рассказывать истории собралось светское общество, состоявшее из богатых токийцев и модных интеллектуалов. Хотя предполагается, что сеанс завершится театральным представлением какого-нибудь ёкая, рассказчик от первого лица описывает довольно разочаровывающую встречу, которая будто никого не увлекает, и он отправляется домой, не послушав ни одной жуткой истории[64].

Иллюстрации ёкаев: эмаки

До сих пор я в основном был сосредоточен на письменных свидетельствах ёкаев и их усмирителей. Но в период Муромати ёкаи начали распространяться и в визуальной форме, появляясь в основном в виде эмаки — длинных свитков из бумаги или шелка, которые разворачивались по горизонтали, показывая ряд событий, часто (хотя и не всегда) с сопроводительным текстом. Многие отогидзоси, например о цутигумо, были созданы таким образом.

Но основу для широкого распространения иллюстраций ёкаев, по-видимому, заложил один из наиболее ранних известных эмаки о хякки ягё. Этот иллюстрированный свиток часто приписывается Тосе Мицунобу и обычно называется версией «Синдзюан-бон». Возможно, именно он положил начало настоящему «буму хякки ягё» (или по меньшей мере являлся его частью в самом начале), когда на свитках, выполненных в различных стилях, изображались всевозможные ёкаи[65]. В основном этих ёкаев рисовали с юмором, как хаотичный парад дурацких персонажей. Хякки ягё стал своего рода художественным жанром, работы в котором продолжали создаваться на протяжении всего периода Эдо и даже Мэйдзи и часто включали явные аллюзии на более ранние версии. Работы Каванабэ Кёсая (1831–1889) особенно выделяются как блестящее позднее воплощение этой традиции. Как отмечалось ранее, нам следует быть осторожными и не смешивать наводящие ужас шествия хякки ягё из легенд и литературы периода Хэйан с иллюстрированными свитками хякки ягё; хотя само выражение одно и то же, ёкаи в последних отличаются своей комичностью. Они также включают в себя цукумогами, которые, судя по всему, отсутствовали в идее хякки ягё периода Хэйан[66].

В версии «Синдзюан-бон хякки ягё эмаки» нет истории как таковой, но в финальной сцене показано появление красного шара, возможно восходящего солнца, и разбегающиеся ёкаи — так что в нем есть намек на сюжет[67]. Ряд других иллюстрированных свитков, известных как бакэмоно-дзукуси и созданных позже, в период Эдо, вообще не утруждают себя повествованием; скорее, они разворачиваются, открывая одного ёкая за другим, каждый из которых изображен отдельно и иногда помечен своим названием: рокурокуби, юки-онна, убумэ и так далее. Оба этих факта — как то, что ёкаи изображены по отдельности, так и возможные пометки, — позволяют предположить, что свитки могли изготавливаться для фиксирования информации или, возможно, даже для обучения, подобно современным детским книгам. К сожалению, мы не знаем целей художников, но мы можем рассматривать эти свитки как ранний художественный способ документирования ёкаев, намеренно или нет, — как своего рода «естественную запись истории»[68].

Если мы внимательно рассмотрим некоторые из этих свитков, такие как «Бакэмоно-дзукуси» (автор и дата создания неизвестны) и «Хяккай-дзукан» (Саваки Суси, 1737), обнаружим, что они заполнены всевозможными ёкаями; но, в отличие от «Синдзюан-бон хякки ягё эмаки», в них нет никаких предметов домашнего обихода. Этих художников, по-видимому, интересовало запечатление целого ряда народных верований, но не цукумогами; он мог включать легенды о юки-онна, каппа или других ёкаях, популярных в сельской местности, в отличие от городских условий, где жили сами художники. Возможно, цукумогами — ёкаи из предметов быта — были как бы ёкаями городского общества потребителей, в то время как юки-онна, каппа и другие были более сельскими. Или, возможно, эти свитки представляют собой визуальное дополнение к некоторым рассказам из хяку моногатари — иллюстрации существ, которых описывали в страшилках, собравшись в круг. Число сто (хяку) имеет множество значений, и оно, безусловно, связывает воедино хяку моногатари и хякки ягё, а также их — с потусторонним миром[69]. Все это лишь предположения, но каково бы ни было их предназначение, в конечном счете эти эмаки демонстрируют таксономическое стремление к выделению и маркировке отдельных ёкаев на параде хякки ягё. (Примеры иллюстрированных свитков и связанных с ними изображений приведены в части 3 этой книги.)

Документирование ёкаев: энциклопедии

Этот интерес к идентификации и