Лекарь Фамильяров. Том 5 - Виктор Молотов
— Я не трону твоих зверей.
— Я этого не знаю.
Мы стояли друг напротив друга через стол, и между нами пульсировало драконье яйцо, и ситуация не двигалась, потому что он не мог уступить и я не мог рисковать, и каждая лишняя минута била по моему терпению.
— Да ладно, Мих, — голос Сани раздался с пола.
Он по-прежнему сидел под шкафчиком и смотрел на нас обоих хитрыми глазами с ухмылкой.
— Я переночую с ним, — Саня ткнул большим пальцем в сторону Артура. — Заодно за Пухлей присмотрю, он после суслика нервный, и кто-то должен ему вечернюю дозу дать. Будем вдвоём караулить.
Артур повернулся к Сане. Саня ответил ему кривой ухмылкой.
— Ну вот и договорились, — сказал Артур.
Я закрыл глаза. Открыл. Посмотрел на Саню, генератора хаоса, который предлагал присмотреть за параноиком с драконьим яйцом в помещении, где спали пять магических существ, и понял, что лучшего варианта у меня нет.
— Хорошо, — сказал я. — Ксюша, тащи из стационара третий вольер, тот, который с подогревом. И банку «Релакс-Эфира» с полки, зелёная крышка.
Ксюша вышла. Я повернулся к раковине, вымыл руки, достал из нижнего ящика ступку, пестик и три пузырька. Руки работали на автомате, за карьеру я готовил этот состав сотни раз для рептильных яиц на поздних стадиях инкубации. Густая паста на основе эфирной лаванды, камфорной смолы и лунного экстракта мяты, это успокаивающий компресс, который выравнивает пульс Ядра.
Я растёр компоненты в ступке до однородной зелёной кашицы, которая пахла хвоей и мёдом. Набрал пасту на лопатку и начал ровным слоем наносить на скорлупу. Яйцо отозвалось мгновенно. Вибрация затихла, пульсация замедлилась, и по эмпатии прошло долгое сонное «мм-м-м-м…», будто зародыш потянулся и устроился поудобнее.
— Ему нравится, — Саня наблюдал с пола, забыв про шишку. — Я прямо вижу, оно расслабилось.
— Ты видишь зелёную мазь на красном яйце, — поправил я, продолжая наносить компресс. — А расслабился — да, всё так. Пульс уже ровнее.
Ксюша вкатила вольер на колёсиках. Я уложил яйцо на термоподложку, выставил температуру, обложил скорлупу свинцовыми пластинами с четырёх сторон так, чтобы экранировать внешний фон, но оставить щели для циркуляции и закрыл крышку вольера. Через прозрачную стенку было видно, как яйцо лежит в гнезде из свинца и пелёнок, подсвечивая пространство изнутри ровным мягким багрянцем.
— Компресс менять каждые восемь часов, — я вытер руки и повернулся к Сане. — Состав в ступке на столе, хватит на два раза. Завтра утром я приготовлю свежий.
Саня кивнул, поднялся с пола и выпрямился, отряхивая колени.
— Дверь клиники на замок, — продолжил я. — Никому не открывать. В стационаре вести себя тихо. Искорку не будить, она спросонья плюётся паром. Шипучку не трогать вообще, она кислотная и ночью дёргается от любого шороха. К суслику не подходить. Феликса не кормить. Пуховику вечернюю дозу, четверть кубика из шприца, лежит в холодильнике, синяя маркировка.
— Мих, я всё это знаю, — Саня поднял руки ладонями вверх. — Я ж тут каждый день торчу.
— Знаешь, — согласился я. — Но повторить полезно, потому что с тобой Пухлежуй постоянно что-то жрёт.
— Это было один раз, Мих. Один.
— Два! Так ладно. Раскладушки в подсобке, бельё в шкафу за стационаром, — я повернулся к Артуру. — Яйцо в вольере, камера настроена, руками внутрь не лезть. Если пульсация начнёт сбиваться, то красный индикатор на крышке замигает. Тогда звони мне, номер у Сани есть, себе запиши.
Артур кивнул. Он стоял у вольера, положив ладонь на прозрачную стенку, и смотрел на яйцо с таким выражением, с каким отцы смотрят на детей в реанимации через стекло.
— Покровский, — сказал он тихо. — Спасибо.
— Три дня, — ответил я. — Через три дня оценим динамику. Если ритм выровняется, обсудим дальнейший план.
— А если не выровняется?
— Выровняется, — сказал я. — Я этим занимаюсь со… — фух, блин, чуть не сказал про сорок лет. — Очень долго.
Артур посмотрел на меня и, видимо, решил не уточнять.
Ксюша уже стояла в дверях приёмной с рюкзаком, готовая уходить. Я вышел из стационара, и она двинулась за мной.
— Михаил Алексеевич, — она говорила шёпотом, оглядываясь на дверь. — А этот Артур, он кто вообще? Зачем ему яйцо дракона?
— Долгая история, Ксюш. Расскажу, когда сам разберусь.
Она терпеливо кивнула и ушла.
Я проверил замок, выключил свет в приёмной и постоял у двери стационара. За ней слышались шаги, Саня и Артур расставляли раскладушки. Саня бубнил про одеяла, Артур молчал.
Вышел на крыльцо. Холодный ветер дунул в лицо. Окна кафе через дорогу уже погасли, стулья составлены на столы. Олеся закончила смену.
Я застегнул куртку, поморщился от боли в боку и пошёл домой.
Квартира встретила меня тёмным коридором и тишиной. На кухне горел тусклый свет.
Олеся сидела за столом, подперев голову рукой. Глаза полуприкрыты, волосы выбились из хвоста, и поза у неё была такая, будто она села на минуту и забыла встать. Перед ней стояла чашка чая, к которой она не притронулась, по стенкам осела коричневая каёмка.
— Привет, — сказала она, не поднимая головы. — Ты как?
— Нормально. Ты сама-то живая?
Олеся медленно тяжело кивнула и даже это движение далось ей с трудом. Она подняла на меня взгляд, глаза у неё были красные от усталости, от двенадцати часов на ногах, вечера с подносами, в которых она носила тарелки с борщом и котлетами, и улыбалась клиентам, вытирала столы, и мыла полы, и всё это за зарплату, которой хватало на аренду и макароны.
— Живая, — выговорила она. — Я спать. Ног не чувствую.
Она встала, покачнулась и схватилась за край стола. Мышцы в ногах свело от долгого стояния. Выпрямилась, убрала чашку в раковину и пошла к своей комнате.
На пороге кухни остановилась.
— Миша, — она обернулась ко мне.
— Да?
— Мажь бок. Три раза в день.
— Обязательно, — со всей серьёзностью отозвался я.
Олеся кивнула и ушла. Дверь закрылась тихо, без щелчка, она даже на это экономила силы.
Я посидел на кухне, слушая, как капает кран и гудит холодильник. Потом встал, погасил свет, прошёл
