Лекарь Фамильяров. Том 5 - Виктор Молотов
Через двадцать секунд яйцо затихло.
Я стоял посреди хирургии, прижимая к животу свинцовый свёрток, и тяжело дышал. Бок горел, я забыл про ушиб, когда прыгал за фартуком, и теперь расплачивался. Пуховик в стационаре, через две двери, послал мне по эмпатии тревожное «хозяин, больно?», и я мысленно ответил «нет, спи» с такой скоростью, что вряд ли вышло убедительно.
В хирургии стояла рабочая тишина после катастрофы. На полу валялись пинцеты, бинты, три упаковки стерильных салфеток и опрокинутый лоток. Стеклянная дверца шкафчика уцелела, но на ней появилась тонкая трещина. Саня сидел на полу под открытым шкафчиком, прижимая ко лбу рулон бинта. На лбу у него наливалась красная шишка.
Ксюша стояла в углу, прижимая полотенце к груди, и глаза у неё были размером с блюдца.
Артур стоял на коленях у двери, упираясь ладонями в пол, и дышал так, будто пробежал стометровку.
— Оно целое? — выдавил он. — Покровский, скажи, что оно целое!
Я осторожно раздвинул складки фартука. Теплое и абсолютно невредимое яйцо лежало в свинцовом коконе. Чешуйки поблёскивали мягким светом. Пульс Ядра стабилен.
— Целое, — сказал я. — Скорлупа драконьего яйца рассчитана на температуру лавовых потоков и давление горных обвалов. Шкафчик с бинтами им не конкурент.
Артур закрыл глаза и уткнулся лбом в кафель. Плечи у него затряслись, и я решил, что он плачет, но он тихо, почти беззвучно смеялся.
Саня убрал бинт от лба и потрогал шишку пальцем.
— Мих, — сказал он задумчиво. — А чего оно летало? Это нормально? У драконов яйца всегда такие бешеные?
— Перепад эфирного давления, — я переложил свёрток на стол, придерживая рукой. — Яйцо три месяца лежало в герметичном контейнере. Зародыш привык к фиксированному фону. Не сразу, но он почувствовал внешнюю среду и запаниковал. Младенческий рефлекс, это выброс энергии через Ядро. У рептильных видов это стандартная реакция на стресс, у драконьих она помножена на десять.
— А свинец его успокоил?
— Свинец экранирует эфир. Под фартуком яйцо снова в стабильной среде, фон ровный, зародыш перестал нервничать, — я посмотрел на Артура, который поднялся с пола и отряхивал колени. — Его нельзя было открывать в неэкранированном помещении. В идеале нужна была свинцовая камера, контролируемый вывод, постепенное выравнивание давления.
Артур промолчал. По его лицу я прочитал, что он не знал. Он был чемпионом Арены, лучшим бойцом-проводником своего поколения, и он разбирался в тактике, в бронировке и в боевых приёмах Фамильяров.
Но он был не врач. Фамтехнология, эмбриология, неонатология магических рептилий, всё это проходило мимо него, потому что в его жизни этим занимались корпоративные специалисты, а Артур получал уже готового вылупившегося дракона.
Я натянул свежие перчатки и переложил яйцо из фартука на чистую пелёнку посреди хирургического стола, не снимая свинцовой ткани целиком, а оставив один слой снизу так, чтобы экран частично гасил фон, но давал мне доступ к верхней полусфере скорлупы.
— Ксюша, подай браслет-переходник из второго ящика. Длинный, с четырьмя контактами, — попросил я.
Ксюша метнулась к стеллажу, вернулась и протянула мне адаптер. Я подключил его к браслету, наложил контакты на скорлупу и запустил глубокое сканирование.
Данные побежали по экрану. Температура ядра эмбриона, спектральный профиль эфирных каналов, осциллограмма пульса. Я читал цифры и параллельно пальпировал скорлупу свободной рукой, чувствуя сквозь латекс мелкую вибрацию. Сонный встревоженный зародыш ворочался внутри, и по эмпатии от него тянулось слабое недовольное ворчание.
Артур стоял у моего плеча и смотрел на экран браслета. Саня сидел на полу, и старательно вытягивал шею, пытаясь увидеть показатели.
Я снял контакты. Выпрямился. Бок тут же напомнил о себе, и я стиснул зубы.
— Ядро нестабильно, — сказал я.
Артур побелел.
— Насколько? — голос у него сорвался.
— Ритм созревания сбился, — я развернул браслет к нему экраном, хотя он вряд ли понимал, что означают кривые на графике. — Пульсация идёт рваными волнами — семь-одиннадцать-шесть-девять ударов в минуту. Должна быть стабильная девятка с отклонением в полтора удара. Три с половиной месяца постоянных перемещений, тряски, перепадов температуры и эфирного фона сделали своё дело. Эмбрион жив и развивается, но если ритм не выровнять, он продолжит сбиваться. И через два-три месяца Ядро войдёт в асинхронную петлю, из которой уже не выйдет.
— Что это значит? — Артур подался вперёд и сжал край стола так, что костяшки побелели.
— Это значит, что яйцо не вылупится, — сказал я. — Эмбрион законсервируется внутри скорлупы на неопределённый срок. Ядро будет пульсировать, скорлупа будет светиться, но развитие остановится. Тёплый бесполезный сувенир, который можно поставить на полку.
В хирургии стало тихо. Яйцо на пелёнке мерно пульсировало багряным светом, и эти рваные перебои, незаметные глазу, я теперь слышал через эмпатию. Тревожное, аритмичное биение маленького Ядра, которое пыталось нащупать правильный ритм и промахивалось.
— Что нужно? — Артур говорил уже ровнее, и я отметил это. Паника схлынула, включился расчёт.
— Строгий температурный режим. Постоянный эфирный фон, выровненный по спектру его Ядра. В контейнере это невозможно, контейнер экранирует всё, включая полезный фон, яйцо в нём задыхается. Нужна термокамера с регулируемой средой.
— У тебя такая есть? — спросил Артур, обведя взглядом хирургию.
— Нет, — сказал я. — Но у меня есть стационарный вольер с подогревом, свинцовые пластины от рентгеновской стойки для эфирографа и руки, которые соберут из этого рабочую камеру за час. Яйцо ложится в стационар минимум на три дня. Каждые восемь часов я меняю эфирный компресс и корректирую фон. Через трое суток ритм должен выровняться.
Артур выпрямился.
— Я не оставлю его здесь.
— Артур, — я попытался достучаться до него.
— Ты не понимаешь, это яйцо я три с половиной месяца вылавливал. Я его из рук не выпущу, ни в чей стационар, ни на минуту. Ни за что!
Я посмотрел на него. Потом на яйцо.
— Тогда забирай, — сказал я. — Клади обратно в контейнер и неси, куда хочешь. Через два месяца у тебя будет красивый, мёртвый камень.
Артур дёрнулся, будто я его ударил. Он перевёл взгляд на яйцо, и я видел, как ходят мышцы у него на скулах. Он боролся с собой. Страх потерять контроль, против страха потерять Вэллора.
— Я останусь здесь, — выдавил он. — Раскладушка есть?
— Артур, я тебя первый раз в жизни вижу, — ответил я. — У меня
