Последний Герой. Том 6 (СИ) - Дамиров Рафаэль

— Там видно будет, — процедил я.

Доктор выпрямился. Глаза сверкнули злостью, и лицо вдруг переменилось.

И тут же он взвизгнул, закричал:

— Он украл у меня ампулу! Он украл!

Пальцем Евгений тыкал прямо в меня, так разъярился, аж слюна летела. Автоматчики насторожились. Но я уже успел, пока он орал, незаметно катнуть ампулу по нарам. Полумрак укрыл её, и она с глухим стуком упала в щель, куда-то под доски, в тёмный угол. После укола слух у меня обострился: я отчётливо слышал, как стекло чиркнуло о дерево. Только бы не разбилось… Но звона не донеслось. Это хорошо.

— Охрана! — взывал Евгений Петрович. — Он украл у меня ампулу!

— Какую ещё ампулу? — хмуро спросил старший расчёта, уставившись на врача.

— Ту, которую я колол… я взял запасную, — проблеял доктор, глядя в пол.

— Зачем это ты взял запасную⁈ — рявкнул старший.

Потом резко повернулся ко мне:

— Встать! Подойди сюда!

Я поднялся медленно, будто через силу, сделал вид, что ноги не держат. Подошёл, еле переваливаясь. Меня обыскали, шарили по карманам, ощупали рукава и пояс. Ничего не нашли.

— Ну и где ампула? — спросил старший у врача.

— Он… он выхватил у меня, я не знаю… — забормотал тот.

— Не гони, док, — усмехнулся я, глядя прямо ему в глаза. — Тебе привиделось. Нет у меня никакой ампулы. Ту, что мне полагалась, ты уже воткнул.

— А ну, заткнись! — рявкнул старший и ткнул мне прикладом в живот.

Удар был жёсткий, воздух выскочил из лёгких, я согнулся, застонал, сделал вид, что корчусь от боли. Но на самом деле всё было иначе: препарат гудел в крови, мышцы были налиты силой. Я успел сгруппироваться, поймал момент и даже за долю секунды увидел замах — ещё до того, как приклад ткнулся мне в живот. Внутри мелькнула мысль: выхватить автомат, ударить прикладом в челюсть, развернуть ствол на ближайшего и выстрелить.

Но тут же понял — нет, толку не будет. Двое других автоматчиков уже держали меня на прицеле. Стояли по разным сторонам, треугольником, целились. Даже если я успею обезоружить старшего и положить одного из них, второй пришлёт очередь без раздумий. И плевать ему будет, что рядом его старший или врач. Козе понятно, что протокол их прост: в случае опасности стрелять на поражение.

Ладно. В другой раз. Да и снаружи неизвестно сколько ещё охраны. Набегут на шум, за минуту перекроют всё. Один я, может, и прорвался бы под действием препарата. Попытался бы, уж точно. Но я хотел вытащить и остальных. За эти дни все узники стали кем-то вроде друзей. Беда сплотила. Даже к мажору, которого все терпеть не могли, я уже относился как к так называемому «уроду», без которого в семье не обходится. Нет, побег в этот момент был бы чистой глупостью.

Ампула у меня есть. Она дождётся решающего рывка. Вот только шприца нет — и это пока главная проблема.

— Что вы делаете⁈ — закричала Ольга, когда приклад снова ткнулся в меня, на этот раз не так сильно, скорее, ради закрепления результата.

Автоматчики загоготали, подтолкнули меня ещё раз и, довольные, двинулись к выходу вместе с доктором и его тележкой.

Лишь только дверь захлопнулась, Оля кинулась ко мне, схватила за плечи:

— Максим, тебе больно? Ты как?

Я быстро распрямился, расправил плечи и улыбнулся так, будто ничего и не было.

— Да ерунда это, — сказал я, — комар больнее кусает.

— Хе… — озадаченно почесал седой затылок дед Ефим. — Енто ты как, Максимка, так оправился скоро? Ты, что ли, каскадёр, который трюки делает? Или как там их… артисты киношные?

— Каскадёр, отец, каскадёр, — усмехнулся я. — Только вот это у нас совсем не кино.

— А если и кино, — вдруг раздался голос, слишком тихий, но при этом твёрдый, — то очень страшное.

Мы все обернулись. Это была Евгения. Впервые за многие дни она заговорила. Сказала спокойно, без привычного всхлипа и без жалости к себе, но с какой-то тихой злобой, которая пробивалась в каждом слове. В её голосе слышалась уверенность, и это прозвучало так неожиданно, что все переглянулись.

— Женька! — воскликнул дед Ефим, хлопнув себя по колену. — Да ты смотри-ка, заговорила! Родненькая наша, какая молодец. Плюнь ты уже на своего дурного муженька, он недостоин тебя. С нами общайся больше, нельзя тебе замыкаться, так ведь и кукухой поехать недолго.

Евгения вышла из своего угла, где всё время сидела, словно в тени. В руке у неё что-то блеснуло. Она держала ту самую ампулу, что недавно укатилась под нары. Видно, подобрала.

— Максим, это твоё? — спросила она негромко, но при этом решительно. И, не дожидаясь ответа, бросила ампулу в мою сторону.

Кинула метко — так метко, что мне даже руку сильно тянуть не пришлось. Я только разжал пальцы, и стеклянный цилиндр лёг прямо в ладонь.

Хоп! Поймал.

— Ну ни хрена себе! — присвистнул мажорчик. — Ты чё, тётя, снайпер, что ли? Так метко швыряешь! Ой, какой там снайпер… Баскетболистка, во! Или кто ещё так кидает… Я хэзэ…

— Помолчи, — оборвал его дед Ефим. — Как всегда, ерунду мелешь. Случайно так получилось, и ничего особенного.

— Случайно, — повторила Евгения и чуть заметно кивнула.

Лицо её оставалось безучастным, каменным, будто она всё ещё жила в своём молчаливом мире. В мире горя.

Но я заметил. В её глазах мелькнул странный блеск, короткий, но явный и колкий.

И, чёрт возьми, я готов был поклясться — ампулу она кинула левой рукой!

Глава 9

Прошло ещё два дня нашего заключения. Всё то же самое, одно и то же, как в «Дне сурка». Только разве что кормёжка изменилась. Теперь еду приносили три раза в день — и пожирнее, чем раньше. Появилась картошка, тушёнки чуть больше, иногда даже кольца морковки плавали в мутном вареве. Народ чуть оживился, даже лица посветлели. Но всё-таки до веселья было далеко. Наоборот, тревога только крепче засела в душе каждого. Раз уж эти черти пошли на такие щедрости, значит, готовят нас к чему-то серьёзному.

Мажорчик по-прежнему жил своей жизнью. Был злой и ершистый, шипел на нас, будто все виноваты в его бедах, вываливал свои угрозы: «Вот выберусь отсюда — всем припомню, особенно тебе… и тебе…» Никто всерьез его уже не воспринимал. Все уже привыкли к его огрызательствам, как к писку комара над ухом, и особо не обращали внимания. Доставал, но не смертельно. Хотя дед Ефим, бывало, не выдерживал и осаживал его каким-нибудь крепким словцом из своего пенсионерского арсенала. Да я иногда прописывал Костечке очередную оплеуху.

Сам Ефим за эти дни стал своего рода летописцем нашего плена. Где-то раздобыл кусок уголька, может, от печной золы с прежних времен осталось или ещё откуда, и каждый день делал на стене черточку. Календарь свой вёл. Считал дни, бурчал под нос: «Вот ужо скоро морозы ночные ударят, тогда без печки в бараке всем туго придётся… зубы на полку сложим».

Его слушали молча, понимая, что старик дело говорит. По ночам и так холод уже, бывало, пробирал до костей, а дальше будет хуже. Но все надеялись свалить отсюда еще до морозов. Надеялись они, в основном, на меня, видели во мне лидера. И я сам неотступно думал: нельзя подвести людей, они мне верят.

Хотя, возможно, есть те, кто и не верит в спасение. Но каждый понимал, что долго нас здесь держать не будут. Уже скоро настанет час икс.

Ворон тоже не терял времени. Этот бычара хоть и казался пустоголовым на первый взгляд, но смекалка у него была. Разобрал он свой тяжелый байкерский ботинок, вынул из стельки железный супинатор и принялся точить его об железную ножку стола, вмонтированную в пол. Долго и терпеливо, периодически почёсывая изрядно отросшую бороду. Постепенно у него получалась заточка. Короткая и кривая, но острая, как клык саблезубого тигра.

Мы, конечно, знали, что шмоны в бараке устраивали частенько. Могли нагрянуть в любой момент — трое в масках, с автоматами, и с ними еще двое без оружия. Те, кто обыскивал. Могли в момент перевернуть всё вверх дном. Поэтому Ворон каждый раз, закончив возиться, поднимался на нары и прятал заготовку в щель между брёвен под потолком. Там, где свет почти не доставал. Сразу и не заметишь. Разве что специально знать, куда глядеть.