Таксист из Forbes 4 - Ник Тарасов
Я кивнул. Ну что тут скажешь. Сапфир у него стал плотнее, и серебро по краю чуть дрогнуло, и мне на язык легло что-то соленое. Не металл, не слёзы — старая соль, как от пота, который давно высох на рубашке и въелся.
— И вот на четвёртый день, что ли, я пришёл домой и сказал. Вот так — с порога, в прихожей, не разуваясь. — Он усмехнулся одной стороной рта, как-то криво, вбок. — Сказал — я ухожу. Тамара, говорю, я ухожу. У меня будет ребёнок. Ну, она. — Он покрутил кольцо на правой руке, медленно, в одну сторону, в другую. — Она у меня была женщина, скажем так, темпераментная. Чашки полетели. Тарелка одна, помню, об косяк вдребезги, осколки потом я неделю по всей кухне находил, в самых неожиданных местах. Она орала, я молчал. Потом она орать устала, села на пол прямо в коридоре и стала плакать. И тут мне, знаете, Геннадий, стало хуже всего. Потому что когда она орала, я был как бы прав. А когда она заплакала, я понял, что я — ну, в общем, всё. Сволочь сволочью.
Я молча слушал, не перебивая и не комментируя.
— Я собрал сумку. Спортивную, синюю, «Адидас» такая, с тремя полосками — у меня она с восьмидесятого, что ли, года была, я её на соревнованиях когда-то выиграл, по плаванию. Положил две рубашки, бритву, паспорт. Всё. И уехал на вокзал. Купил билет до Калуги, оттуда автобусом до Алексина. Доехал к вечеру, помню — фонари как раз зажгли, сентябрь уже был, прохладно. Поднялся к ней на второй этаж. Позвонил. Светлана открыла.
Он замолчал. Я смотрел на его руки на столе.
— Я ей сказал — Свет, я ушёл. Совсем ушёл. Я с тобой. Если ты, конечно, меня… И вот тут она. — Он сглотнул. — Она на меня посмотрела, и я её такой никогда не видел. У неё лицо было — белое. Просто белое, как будто из неё всю кровь куда-то слили. И она тихо так говорит — поздно, Дима. Я уже всё. Сделала. Вчера.
Он замолчал, подвигал челюстью, как будто что-то жуёт, чего там нет.
— А потом, как у моей. Истерика. Только тише, без чашек. Она просто села на пол в прихожей, у тумбочки, и стала повторять — уйди, уйди, уйди, видеть тебя не могу. И ещё — уйди, пока соседи не услышали. Это, знаете, ударило больше всего. Что у неё даже в этот момент в голове — соседи. Чтоб никто не узнал. Я постоял, постоял… и ушёл, Геннадий. Спустился, дошёл до автобусной остановки, до Калуги, до Москвы. К утру был дома. Тамара открыла дверь, посмотрела и говорит — я знала, что ты вернёшься. Только она ошиблась, я не вернулся. Я просто пришёл обратно в квартиру. Это разные вещи.
В груди у меня что-то стояло такое, что любое слово вышло бы криво. Я честно открыл рот — ну, попробовать. Закрыл. Кофе глотнул, уже почти ледяной. Промолчал.
— Мы с ней ещё года полтора прожили. Так. — Он махнул рукой. — Без скандалов. Без ничего. Развелись тихо, в девяносто первом, как раз страна тоже разваливалась, было не до нас. Я с тех пор. — Он помолчал. — Не сложилось у меня больше, Геннадий. Один раз пробовал, гражданским браком, женщина хорошая, инженер с моего же завода, Лариса. Не пошло. Я, видимо, чего-то такое в себе таскал, что мешало. Она ушла, я не держал. И больше не пытался.
Девчонка за стойкой включила тихонько радио, какую-то песню, я не разобрал, что-то из старого. Тикали часы. Романов выдохнул — длинно, через нос.
— Про Свету я узнал три года назад. Случайно, представляете. На выставке промышленной, в Экспоцентре, столкнулся с одной знакомой, мы с ней когда-то по линии профсоюза пересекались, она в Калуге работала. Разговорились про всякую ерунду, про то, кто где, и она вдруг говорит — а помнишь Свету Петрову, библиотекаршу нашу из «Соснового бора»? Я помню, у меня прямо ноги. — Он дёрнул уголком рта. — В общем, она и говорит — нет её уже лет пять, Дима. Онкология. У неё сын был, сейчас взрослый уже. У меня тогда еще в груди что-то ёкнуло. Я её спросил — где сын. Она не знала. Сказала — где-то под Москвой, кажется, шофёром работает.
Сапфир у него вспыхнул на секунду ярче, как лампа перед тем как перегореть, и тут же сел обратно. Я отвёл глаза. Не потому что мне было неудобно, а потому что у меня самого внутри что-то шарахнуло, и я не хотел, чтоб он это в моём лице прочёл.
— Я искал, Геннадий. Не буду врать, что искал упорно — я не в розыск подавал, не в детективные конторы. Я искал, как умел. По интернету, по соцсетям, я в этом не очень. Петровых в Подмосковье — ну, вы сами понимаете. Я не знал, как подступиться. И, честно говоря, я и не был уверен, что имею право подступаться. Я ведь даже не знал точно, родился ли. Светлана могла и второй раз. Могла и не сказать кому-то. Я гадал, как пацан.
Он провёл ладонью по лицу. Не вытирая ничего — просто провёл, сверху вниз, как будто умылся всухую.
— А потом, на прошлой неделе, мне попалась эта статья. «Серпуховский вестник». Я в фейсбуке у племянницы её увидел, она репостнула, она у меня про малый бизнес интересуется, журналистикой балуется. И там — фотография. И я. — Он посмотрел на меня прямо. — Я в вас себя увидел, Геннадий. Извините. Нос. Линию челюсти. И ещё что-то, что я даже описать не возьмусь. Я три дня сидел и думал — звонить, не звонить. На четвёртый позвонил. И, в общем, вот.
Он замолчал. Допил кофе одним глотком, поставил кружку аккуратно. Посмотрел на меня светло-серыми, без тумана, глазами и сказал ровно:
— Я не оправдываюсь. Я просто рассказываю, как было. Виноват — да. Если бы я тогда, в первый раз, поднялся на тот второй этаж, а не стоял сорок минут у подъезда с сигаретой, всё было бы, наверное, по-другому. И со Светланой. И с вами. И со мной. Я этого себе не простил. И, в общем-то, не собираюсь — поздно уже прощать.
Я сидел и молчал. В груди сейчас было слишком много всего сразу, и ни
