Таксист из Forbes 4 - Ник Тарасов
— Триста двадцать.
Расплатился, взял кружку, сел у окна, лицом к двери. Кружку поставил справа, чтобы рукой случайно не зацепить, когда буду показывать на стул напротив.
Кофе обжёг язык. Я обхватил кружку ладонями. За окном проехала «Газель» с надписью «Пятёрочка», потом серый «Поло», потом мужик на велике в пуховике — по февралю на велике, ну и ладно, его дело, может, у него режим такой. Я смотрел на улицу и считал, не специально, само считалось. «Газель», «Поло», велик. Часы на стене над кассой шли громко, тик-так-тик-так, раньше я этих часов вообще не замечал, а сегодня они мне отдавались куда-то под висок, как метроном.
Пятнадцать пятьдесят. Пятнадцать пятьдесят пять. Пятнадцать пятьдесят восемь.
К крыльцу подкатил чёрный «Камри». Последний рестайл, вот тот кузов, который у нас в боксе мужики хвалят за то, что «всё ещё машина, а не планшет на колёсах». Чистая, не вылизанная до блеска, как у владельцев, для которых мойка — отдельная религия, а просто аккуратно вымытая. Видно, что зимняя резина нормальная, не «пятый сезон на одном комплекте».
Дверь со стороны водителя открылась.
Из машины вышел высокий мужчина, выше меня сантиметров на пять, я навскидку прикинул. Короткие седые волосы, аккуратная стрижка у нормального парикмахера, не за двести рублей в подвале. Пальто длинное, тёмно-серое, без изысков, из тех пальто, которые носят лет десять и которые не стареют. Шарф простой, тёмно-синий, шерстяной, концом заправлен в пальто, не намотан в три оборота, как у пижонов. Ботинки кожаные, нормальные, не из «Спецодежды», но и не Berluti какие-нибудь, я в той жизни в этом разбирался прилично.
Без перчаток. Запер машину — брелок пиликнул через стекло. Постоял секунду у крыльца, поправил шарф, повернул голову, и я его увидел в профиль.
И вот тут у меня внутри стукнуло. Не ёкнуло, а именно глухо стукнуло, в район левой ключицы. Нос. Нос с этой самой горбинкой и лёгким смещением, которое я каждое утро в зеркале вижу. А я то думал, что это у Гены от старой травмы какой-то. Но я к этому носу привык, считал его особой приметой, по крайней мере в этой жизни. А он, оказывается, вон где. Гулял всё это время по Москве, фильтры свои производил для систем вентиляции, и горбинка у него точно такая же, миллиметр в миллиметр.
Подбородок похож. Линия челюсти. И что-то в посадке головы, чуть набок, как будто он всё время к чему-то прислушивается.
Ну что ж, Петров, поздравляю.
Колокольчик звякнул второй раз — он зашёл. Не оглянулся по сторонам, не задержался в дверях, не стал высматривать никого. Прошёл через зал ровным шагом, между столиками, и шёл как человек, который точно знает, к какому столу. Бабушка с «корзиночкой» подняла на него глаза, проводила взглядом и вернулась к своему крему, мужики в спецовках даже головы не повернули.
Он остановился напротив меня. Не сел сразу, встал и кивнул, коротко, уважительно, без всякого театра.
— Здравствуйте, Геннадий.
Голос тот же, что и в трубке вчерашней, только чуть ниже и плотнее, по телефону он, оказывается, тише. И ни «сынок», ни «Гена», ни «Геннадий Дмитриевич». «Геннадий». Ровно. Так у меня в той жизни говорили заказчики, с которыми я первый раз пожимал руку перед подписанием договора, уважительно, но без фамильярности. Дистанция, и не от высокомерия, а от такта. Я это сразу почувствовал, на уровне кожи прямо.
Я встал, протянул руку.
— Здравствуйте. Присаживайтесь, пожалуйста.
И в этот самый момент рукопожатия включился интерфейс. На полную, на всю катушку, но именно этого я и хотел.
До этой секунды он молчал, то ли я сам его держал, не давая раскрыться, то ли расстояние было для него большое, черт его знает. А сейчас, при рукопожатии он ударил так, что я как-то сам по себе побыстрее уселся обратно на стул.
Сапфир. Глубокий, плотный, пробирающий до самого позвоночника тёмно-синий, как океанская толща в каком-нибудь документальном фильме на канале Discovery, про Марианскую впадину. Не «грусть», не «тоска», что-то старше и тише, чему у меня и слов-то подходящих нет. Сапфир был основным фоном, ровный, без дрожи, без пятен, как будто человек тридцать с лишним лет жил с этой штукой внутри и научился её носить, не расплёскивая по дороге.
Сверху — тонкая дрожащая серебряная плёночка. Решимость. Уже видел такую у пацана с синяком в моей машине, и у Олиной матери на пороге тогда. Холодная и острая. У него она была не острая, а собранная, как будто он эту решимость готовил долго, по чуть-чуть, годами, как старик копит на что-то одно конкретное, на памятник жене, например. И ни единой жёлтой ряби. Вот ни одной, понимаете. Не врал.
На языке у меня выступило сразу несколько вкусов, так раньше не бывало, я на секунду растерялся, какой ловить первым. Соль — не морская, простая, будто сделал глоток рафа с соленой карамелью. Дальше — тёплый запах, не вкус даже, а запах, который мозг почему-то прочитал через язык. Старая бумага, книжная пыль, та самая, библиотечная, которая в районных книжных хранилищах, в школьных — запах, который не спутаешь ни с чем, если ты в детстве хоть раз в библиотеку ходил.
И где-то на самом дне, еле-еле, почти на грани была тонкая горечь. Не его горечь, не ко мне. Дальше, глубже, к себе самому. Как человек, который что-то себе не простил и ему тяжело с этим жить.
Я тихо выдохнул. Он сел напротив, аккуратно расстегнул пальто, снимать не стал. Положил руки на стол, ладонями вниз, без сцепленных пальцев, без барабанной дроби по столешнице. На правой — тонкое серебряное кольцо, простое, без камня. Не обручальное, я в этом уже разбираюсь. Просто кольцо.
Никакого Patek Philippe, никаких швейцарских игрушек. Часы на левом запястье — «Восток-Командирские», советские, с потёртым кожаным ремешком.
Возрастные пятна на тыльной стороне ладони, не много, штуки три. Глубокие морщины у глаз, слегка веером, такие бывают у людей, которые много щурились на свету, или от смеха. Глаза светлые серо-голубые.
— Кофе будете? — выдавил я, и голос вышел нормальный, к моему собственному удивлению, чуть ниже
