Путь домой - Гавриэль Савит
Ложка.
Девочка-без-имени побежала.
Белая тигрица с рычанием бросилась вдогонку.
*
Грубые руки. Сильные, цепкие пальцы. Невнятные голоса.
Йегуде-Лейбу связали руки за спиной и набросили на голову мешок.
Его толкали и тащили по закоулкам, лестницам и коридорам, и он давно перестал понимать, куда его волокут. Он потерял счет времени и силился хоть что-то понять в этой сумятице.
Вскоре его вытолкнули на заснеженный простор, и тут на него набросились мороз и ветер.
— В крепость, живо! Не шуметь, огней не зажигать. Шевелитесь!
Это были первые слова, которые он услышал с тех пор, как его сцапали.
Йегуду-Лейба подхватили под руки и быстро потащили вперед. Обессиленный, он не выдерживал такой скорости, так что его попросту волочили, и башмаки соприкасались с землей лишь раз-другой на несколько шагов.
— Поднимите его, — раздался голос.
И Йегуду-Лейба потащили как тюк.
Его толкали и трясли стремительно движущиеся солдаты.
Они шли во тьме, сквозь завывания ветра, вперед и вперед, и когда объявили привал, у Йегуды-Лейба от тряски мозги уже превратились в кашу.
Покой, блаженный покой.
— Поставьте его, — велел командир, и мальчика со всего размаха ткнули ногами в снег.
С головы у него рывком сдернули мешок.
Глаза у Йегуды-Лейба заслезились: даже тусклый лунный свет, который пробивался сквозь падающий снег, ослеплял его.
Перед ним стоял и ухмылялся офицер с золотым зубом.
— Вперед, парень! — скомандовал он.
Лагерь был огорожен по периметру рядами гладко оструганных массивных кольев толщиной с дерево, с остро заточенными концами; частокол напоминал нижнюю челюсть зубастого хищника. По обе стороны узких ворот высились сторожевые башни, и сверху на Йегуду-Лейба таращились часовые, несущие вечную стражу. Ночь была морозной, но ни одно облачко пара не вырывалось у них изо рта или носа — мертвецы не дышат.
Йегуда-Лейб старался не смотреть по сторонам, но чем дальше они продвигались, тем труднее это давалось.
Вдоль широкой дороги, по которой они вошли в лагерь, стояли ряды брезентовых палаток, на каждую с наветренной стороны намело слой снега. Тут не было ни костров, ни жаровен, ни фонарей, ни свечей, чтобы осветить и согреть озябших солдат, и поэтому они не сбивались в кучки, не разговаривали, — они томились, ходили взад-вперед, кусали губы, чистили и проверяли оружие, ждали, что в любой момент может поступить приказ идти сражаться, сражаться, сражаться за свою потерянную жизнь.
Любое событие, любая мелочь, все, что могло отвлечь от этого густо замешенного на ужасе существования, сразу же замечалось.
Вот почему, пока Йегуда-Лейб шел по главной лагерной дороге, чуть ли не вся Армия мертвецов высыпала наружу из палаток поглазеть на него.
Даже маленький отряд мертвых солдат Думы выглядел устрашающе — окровавленные, перевязанные, с мутными, пустыми глазами. Что уж говорить о войске в целом: мертвые царские пехотинцы вперемешку с истекающими кровью прусскими стрелками и павшими французскими гренадерами, усталые римские легионеры, пропыленные спартанские гоплиты, ассирийские лучники, обнаженные до пояса египетские возничие… И все они пялились на Йегуду-Лейба.
На всех давило предчувствие надвигающейся битвы, все были уверены, что она вот-вот начнется.
Ни один звук не нарушал тишину.
Армия была огромной, а дорога — длинной, но Йегуда-Лейб скоро увидел, куда они направляются.
В центре лагеря раскинулся гигантский ярко-алый шатер.
Внутри оказался длинный задрапированный коридор, и там со всех сторон на постаментах и пьедесталах было выставлено знаменитое оружие и военные трофеи: Дюрандаль — меч Роланда, копье кельтского Луга, Зульфикар — меч с раздвоенным лезвием, принадлежавший Али ибн Абу Талибу, даже камень из пращи, сразивший Голиафа.
Свернув из главного коридора, золотозубый офицер отодвинул засов в маленькую камеру.
— Двоих — внутрь, двоих — на охрану, — скомандовал он.
Йегуду-Лейба грубо втолкнули в темно-красную каморку, и, оглянувшись, он понял, что схватили не только его: дюжий солдат в коридоре нес, перебросив через плечо, еще одного связанного пленника.
Ошибки быть не могло. Маммон.
Положение даже хуже, чем он думал. Вряд ли теперь можно рассчитывать на содействие Маммона, раз тот очутился в соседней камере, связанный и с кляпом во рту.
— Смирно! — рявкнул золотозубый. — Генерал идет.
У Йегуды-Лейба заколотилось сердце.
Генерал идет.
*
Хорошо, что Девочка-без-имени уже привыкла убегать, бросая все, иначе ее схватили бы сразу.
Но Дальний Край устроен странно: то, где ты окажешься, больше зависит не от того, куда ты идешь, а от того, как идешь. И Лилит сплоховала: когда она ринулась в погоню, Девочка-без-имени уже была на полпути к дому.
Снег лежал повсюду. Шорох мягких лап слышался все ближе, и Девочка-без-имени бежала, бежала, бежала, потом петляла меж могильными плитами и надгробиями, а их ряды становились все теснее, а на дорожках то ровный слой снега, то свежевскопанная земля, и, не успев опомниться, она проскочила железные ворота, и вот уже кладбище позади, она в местечке, на грязной улице, и ноги сами понесли ее — как всю жизнь, каждый день несли — вперед, от леса и могил, к освещенным окнам, ко знакомому входу, и только взявшись за дверную ручку, она поняла, где очутилась, рванула дверь и увидела: в отцовской пекарне собрались все мужчины Тупика.
Раскачиваются, бормочут. Молятся.
Один за другим они поднимали на нее глаза. Она ждала, что кто-то окликнет ее по имени, поздоровается, обратится к ней, но взгляды скользили мимо.
Девочка, просто девочка.
Девочка-без-имени остановилась в дверях, и раввин жестом позвал ее войти, пока она не напустила холода.
Оглянувшись, она заметила за кладбищенскими воротами на холме притаившуюся гибкую фигуру, поспешно вошла и захлопнула дверь.
Кто-то читал кадиш.
— Ийсгадал вэйискадаш шмэй рабо! — Да возвеличится и освятится Его великое имя!
И все мужчины Тупика откликнулись:
— Аминь.
Что они тут делают? Почему молятся в пекарне, а не в синагоге, как положено?
Девочка-без-имени пробиралась сквозь толпу в глубину пекарни, а голос, читающий кадиш, высоко возносился над покачивающимися головами мужчин.
Чей это голос?
— Иеэй гимэй рабо мэворах лэолам улэолмэй олмайо! — Да будет великое имя Его благословенно вечно, во веки веков!
Только пройдя через комнату, она поняла. Ну конечно, это отец оплакивает бабушку.
Он стоял в углу возле остывшей печи, опустив голову и сложив руки.
Он казался таким старым.
Не прерывая молитвы, он поднял глаза и посмотрел на нее.
У Девочки-без-имени упало сердце. Было мгновение — всего лишь мгновение, — когда отец ее почти узнал. В его глазах мелькнула тень улыбки — и тут же исчезла. И он отвел глаза, словно она была никто и звать
