Путь домой - Гавриэль Савит

Девочка-без-имени чуть не расплакалась.

В кого она превратилась? И осталась ли папиной дочкой?

Она повернулась и стала подниматься по лестнице, и вослед ей прозвучало последнее «аминь» кадиша.

Ее аккуратно застеленная кровать была придвинута к стене. Впрочем, уже не ее.

В родительской спальне на краешке кровати сидела мама и отрешенно смотрела на пламя свечи. Она тоже казалась постаревшей, седины в волосах прибавилось.

Рядом сидела мать Перл Крайндл и утешающе поглаживала ее по спине.

— Вот увидишь, вернется твоя дочка.

— Нет, — голос у Блюминой мамы был тусклым и безжизненным. — Нет. Я ее потеряла, я чувствую.

Слезы жгли Девочке-без-имени глаза. Ей хотелось вбежать в комнату и броситься в мамины объятья. Но она вспомнила отстраненный взгляд отца.

Ничего хорошего из этого не выйдет. Может, мама и права.

Стараясь не шуметь, чтобы не привлекать внимания, Девочка-без-имени поднялась по лестнице в пустую бабушкину комнату.

Кто-то здесь прибрался. Выпавшие из дымохода кирпичи аккуратно сложили в угол, осыпавшуюся грязь и известку вымели, все бабушкины пожитки вынесли. Осталась только голая мебель, да и та, казалось, до поры до времени.

Девочка-без-имени тяжело вздохнула: сквозь падающий снег можно было разглядеть, как внизу белая тигрица нетерпеливо расхаживает взад-вперед по кладбищу.

Внезапно рядом что-то зашевелилось.

Она отскочила в угол и выставила вперед руки, готовая к нападению. И тут со стропил на голую кровать спрыгнула маленькая серая кошка.

Бабушкина кошка.

Кошка пристально глядела на нее.

Девочка-без-имени перевела дух.

Знакомая кошка, ничуть не опасная.

Точно не опасная?

Она осторожно отступила; кошка по-прежнему не сводила с нее глаз.

И когда девочка уже повернулась к лестнице, за спиной у нее раздался голос:

— Погоди.

На бабушкиной кровати сидела седая старушка.

Девочка-без-имени никогда ее раньше не видела, она была в этом уверена, — и все же, казалось, узнавала это морщинистое лицо, глубокие складки у рта.

Кто это?

— Погоди, — повторила старушка. — Я тебя узнала.

— Кто… кто ты? — спросила Девочка-без-имени.

Старушка нахмурилась.

— Ты же тут живешь, верно? Ты выросла в этом доме?

Девочка-без-имени кивнула.

— А ты кто?

— Я была твоей прабабушкой, — ответила седая старушка.

Все сразу обрело смысл.

— Ты бабушкина мама? — уточнила Девочка-без-имени.

Теперь она ясно видела: у старушки такие же губы, как у бабушки, такие же, как будут когда-нибудь и у нее.

— Как ты меня узнала? — спросила Девочка-без-имени.

— Невозможно забыть запах своей дочки. Да и ее дочки, и дочки ее дочки.

Старушка погрустнела, даже слезу уронила.

— Мне так жалко, что твоя дочь умерла… — пробормотала Девочка-без-имени.

— Ох, мне тоже, — отозвалась прабабушка. — И вроде бы должно быть уже не так тяжело, когда ты сама умерла, — но нет.

Они помолчали. Девочка-без-имени первой нарушила неуютную тишину.

— Я рада, что мы познакомились. Мы ведь все эти годы жили в одном доме…

Старушка возразила:

— Не жили. То есть я не жила.

Девочка-без-имени смотрела непонимающе.

— Я просто болталась здесь.

— А какая разница?

— Огромная, — ответила прабабушка. — Живые влияют на все — они изменяют мир вокруг себя, да и сами могут измениться, если очень постараются. А после смерти, даже если удалось задержаться, быстро обнаруживаешь, что ни на что уже не можешь повлиять.

— Но ты же пока тут.

— Да, — вздохнула старуха. — Но я не должна тут быть… Я умерла незадолго до того, как дочка перебралась сюда. У нее был маленький ребенок, но не было ни денег, ни мужа, и некому было о ней позаботиться. Я последовала за ней; я скрывалась в тени и тревожилась. Теперь ее не стало, и мне не о ком больше тревожиться. И это почему-то тяжелее всего.

— А ты не одна из ее кошек?

Девочка-без-имени кивком показала на белую тигрицу за окном.

— Лилит? — старушка рассмеялась. — Уже нет. Знаешь, она умеет очаровать ту, что впервые попадает в Дальний Край. Все эти разговоры о возможностях, которых ты при жизни была лишена, о праве на ярость, о том, что не надо идти дальше, а надо остаться с ней, присоединиться к сестринству… Я тоже купилась поначалу, но это же все вранье. По сути, Лилит не интересует ничего, кроме самой себя. Сестринство для нее ничего не значит. И сестры мало-помалу становятся такими же, как она. Они просто разные версии Лилит.

Пожалуй, Девочка-без-имени предпочла бы, чтобы это не было так похоже на правду.

— Но вообще-то речь о тебе, — сказала прабабушка. — Что с тобой случилось?

Девочка-без-имени вздохнула.

Что с ней случилось? Смерть — медленная, постепенная, в бесконечной погоне, с бесконечным бегством.

С чего начать?

Девочка-без-имени открыла было рот, но у нее задрожал подбородок и глаза наполнились слезами.

— Бедняжка ты моя, — покачала головой старушка. — Ну иди сюда.

Девочка рванулась к прабабушке и устроилась рядом.

— Расскажи мне все.

И Девочка-без-имени стала рассказывать. О своей бобеле — сердитой, тихой, порой пугающей, о том, как за ней пришла Темная Вестница и уничтожила все, на чем держалась девочкина жизнь. О холодной и острой ложке, о том, как она увидела лицо, которое Смерть прячет под шалью, и о том, как ей пришлось бежать от этого лица, как она была готова на все, чтобы спастись от Смерти, и что ей удалось невозможное. О том, как избавилась от своего лица, чтобы никто ее не узнавал, а потом от своего имени, чтобы никто ее не мог позвать, но этого оказалось недостаточно, потому что, куда ни пойди, кто-нибудь да ухитряется ее разглядеть.

Но тут прабабушка ее прервала:

— Да ты радоваться должна!

— Радоваться? — поразилась Девочка-без-имени. — Почему меня нельзя просто оставить в покое!

Старушка вздохнула.

— Когда-то давно в темной комнате горела свеча. Очень красиво горела, ярко, и ей это нравилось, но она ужасно боялась сгореть дотла. Люди, там жившие, наслаждались светом и теплом свечи, придвигались поближе, чтобы почитать или погреть руки, но каждый раз, когда они переворачивали страницу или отдергивали руки, ее пламя мерцало, и она боялась погаснуть. Чтобы избежать такой участи, свеча сначала покончила с теплом, чтобы люди не подносили руки близко, а потом и со светом, чтобы книги убрали подальше. И вот от пламени свечи осталась лишь струйка дыма. И что, это было мудрое решение?

Девочка-без-имени рассердилась.

— Нет, — сказала она, — не мудрое. Но я не свеча. Я живой человек. И я могу сама за себя решать.

— Конечно, можешь. Я не говорю, что не можешь. Я другое пытаюсь сказать: ты хочешь стать неузнанной, неизвестной, никому не нужной, чтобы избежать смерти.

Девочка-без-имени кивнула.

— И это ты называешь жизнью? — пожала плечами прабабушка. — Вечно скитаться, быть отрезанной от всех?