Путь домой - Гавриэль Савит
В конце проулка кто-то преграждал им путь.
Блюма попятилась, закрыла рот рукой, но с улицы уже послышался голос солдата:
— Кто тут?
Человек в конце проулка, мыча, шагнул вперед.
Попались.
— Чего ты ждешь? — прошипел Маммон из коляски. — Заплати ему.
— А это еще кто? — с ужасом прошептала Блюма.
Йегуда-Лейб нетерпеливо отмахнулся:
— Владыка Маммон, вечно алчущий. Неважно.
— Кто-кто?
— Потом объясню.
Человек в конце проулка снова замычал. Воняло от него ужасно.
— Что делать? — воскликнула Блюма.
— Сюда! — заорал солдат с улицы, и сапогн загрохотали ближе.
— Говорю же, заплати ему, — повторил Маммон.
И тут Йегуда-Лейб распознал запах.
Это же Мотке! Вечно пьяный перевозчик из их местечка. Из Тупика.
— Мотке! — позвал он.
— Мотке, откуда ты взялся? — прошептала Блюма.
Мотке издал невнятный звук — то ли пытался объяснить, то ли просто откашлялся.
— Не тратьте времени, — вмешался Маммон, — заплатите ему, и дело с концом.
Как бы соглашаясь с ним, Мотке протянул раскрытую ладонь.
— У меня нет денег, — сказала Блюма.
— Ну и у меня тоже, — вздохнул Йегуда-Лейб.
Вообще-то у него в кармане лежала странная монета, подаренная темным незнакомцем, — но он о ней совершенно забыл.
— Веселое дело, — пробормотал Маммон.
Топот сапог был уже совсем близко.
— А у вас? — спросил Йегуда-Лейб. — У вас же наверняка что-то есть.
— Здесь нет, — ответил Маммон. — Ав долг он не пустит.
Три темных фигуры пробежали мимо поворота, но один из солдат все же вернулся и заглянул в проулок.
Йегуда-Лейб лихорадочно соображал.
— Эй, давайте сюда! — заорал солдат.
Чтобы протиснуться в узкий проулок, ему пришлось повернуться боком и руками нащупывать путь.
Впереди — раскрытая ладонь, позади — тянущиеся пальцы.
— Мотке, — в ужасе завопил Йегуда-Лейб, — Мотке, мы же из Тупика!
— Тууупикх… — забормотал Мотке.
Двое других солдат уже протискивались в проулок.
— Хватай их! Держи!
— Ну да, Мотке, Тупик, — убеждал его Йегуда-Лейб. — Там община, и мы все платим тебе жалованье.
— Хрррыхм… — произнес Мотке.
— Мы тебе уже заплатили.
— А! — обрадовался Мотке. — Ага! Туууупикххх…
Он низко поклонился, повернулся, словно дверь распахнул, и дал им пройти.
На второе кладбище Блюма выскочила первой, за ней Йегуда-Лейб с коляской.
Все здесь было как прошлой ночью — холодно, пусто, безжизненно. Но теперь кладбище не ограничивалось кирпичной оградой, а простиралось так далеко, как видел глаз. Вдали из-под снега там и сям торчали надгробия, а высоко над головой небо постепенно меняло свой цвет: серый день переходил в лиловые сумерки и дальше в черную ночь, царившую в Дальнем Краю.
Блюма обернулась посмотреть, не бегут ли по пятам солдаты-мертвецы, но никого не было. Солдаты, проулок и даже перевозчик — все осталось далеко позади.
Йегуда-Лейб с облегчением выдохнул.
— Поторапливайтесь, — велел Маммон. — Понятия не имею, чем ты так разозлил генерала Думу, но рано или поздно он тебя настигнет.
Две пары глаз — зоркие и затуманенные — встретились над головой сидящего в детской коляске демона.
Дул холодный, пронзительный ветер, и Йегуде-Лейбу казалось, что его шею царапает пара когтистых лап. Где же он оставил свой шарф?
— Ну что, — сказал он, — пошли?
— Да, — вздохнула Блюма, вглядываясь в темную даль. — Идем.
Далеко позади вызванивали городские колокола, а они направились вперед, в лиловый сумрак.
*
Падал снег. Колокола в старой церквушке на холме звонили и звонили, и на первом жабинском кладбище проснулся тот, кто спал в пустой могиле.
Темный Вестник со стоном перекатился на спину и заморгал.
Тысячу лет, не меньше, не удавалось ему проспать целую ночь. Но он все равно не чувствовал себя отдохнувшим. Бледно-серый свет угасающего дня резал глаза, а колокола неумолчно отдавались под черепом оглушительным звоном.
Головная боль — это очень мягко сказано.
Что же случилось?
Темный Вестник стонал и ворочался в могиле, снег присыпал складки его черного одеяния, а память потихоньку возвращалась.
Холодная стеклянная бутылка. Обжигающая нутро жидкость. Улыбающиеся лица. Песня. Танец.
Но что-то еще. Страх или дурное предчувствие. Тяжесть вины.
Что же случилось?
Темный Вестник с трудом встал и, шатаясь, выбрался из могилы. Его тошнило, голова раскалывалась. И едва ему удалось чуть-чуть прийти в себя, как вкрадчивый голос неподалеку произнес:
— Преподобнейший!
Темный Вестник сжал голову руками. Ну пожалуйста, не надо кричать, сделайте такую милость…
— Преподобнейший! — повторил Велиал, легко лавируя между надгробиями. — Я так счастлив, что вас тут застал. Я только хотел…
— Велиал, — сказал Вестник, — умоляю, потише.
— Конечно-конечно, преподобнейший! Но я должен вам сообщить…
Темный Вестник вздохнул.
— Позже, прошу тебя; я не в состоянии…
— Но произошло нечто воистину ужасное. Воистину ужасное!
— Ох, я охотно выслушаю подробности, когда вернусь домой.
Вокруг них трудились гоблины, они разбирали огромный шатер Азазеля, укладывали шесты и полотнища на телеги и сани.
Вестник внезапно сообразил, что уже очень поздно. Неужели он проспал свадьбу?
— Но, преподобнейший… — прошипел Велиал.
— На сегодня все, — объявил Темный Вестник и заковылял к железным воротам кладбища.
Было ясно: Жабинск нынче не празднует. Улицы почти пусты, а если кто и попадается навстречу, то с унылой и скорбной физиономией.
Сколько же времени прошло? Неужели он проспал не одну ночь, а целых две? Или даже больше?
Впрочем, дело явно не в том, что свадьбу отгуляли и забыли. Что-то случилось — что-то серьезное. Ужасное.
Но что?
Сгущались сумерки; Темный Вестник вышел на широкую пустую дорогу, где стоял дом Ребе. Вчерашний снег был утоптан множеством ног, но слухи о страшных солдатах разнеслись по городу, и евреи Жабинска попрятались по углам, опасаясь погрома.
Крутом было пустынно.
В раскалывающейся голове зашевелились воспоминания. Прошлой ночью с ним что-то произошло. Здесь, в Жабинске.
Ладони, отбивающие ритм… Ноги, пританцовывающие в такт хлопкам…
Что же это было?
Со вздохом Вестник сунул руки в глубокие карманы черного одеяния.
Пусто.
Что бы ни случилось, ему нужно вернуть свое орудие, непременно. И так уже слишком много времени потеряно.
Темный Вестник прошел мимо приоткрытой стеклянной двери в большую лавку. Он терпеть не мог таких вещей — распахнутых дверей, выдвинутых стульев, догорающих свечей в опустевших комнатах, поэтому подошел, схватился за холодную ручку двери и потянул.
Слабо звякнул дверной колокольчик, дверь со стуком закрылась.
— Прости, пожалуйста! — произнес голос у него за спиной. Пришлось обернуться.
На другой стороне улицы стоял в дверях молодой хасид; из дома на дорогу лился мягкий свет.
— Прости, что беспокою, — сказал он, — но нам нужен десятый человек для миньяна.
Снег становился все гуще, и Темный Вестник с нарастающим ужасом начал припоминать.
— Псалмы, — пояснил хасид и показал на окно наверху. — Молимся за Ребе.
И как молния сквозь снежный буран,
