Путь домой - Гавриэль Савит
Ребе. Его доброта. Его дружелюбие.
А потом он упал.
По его вине.
— Помолишься с нами? — спросил хасид.
— Конечно, — отозвался Темный Вестник. — Конечно. Веди.
Кружной путь
Лилит была недовольна.
Лилины сгрудились вокруг израненной сестры — вылизывали, мурлыкали, утешали, но Лилит стояла поодаль, глядя в глубину леса, простиравшегося между Тупиком и Жабинском.
Она была страшно недовольна.
Из самой сердцевины кошачьего клубка появилась седая старуха, подошла к Лилит и спросила:
— Начнем войну?
— Что-то нужно делать, — вздохнула Лилит. — Позволить Думе так обращаться с одной из наших сестер и ничего не предпринять в ответ…
Еще одна сестра оторвалась от сгрудившихся в снегу кошек.
— Придется преподать ему урок.
— Да уж, придется, — согласилась Лилит.
— Глупо воевать с Думой, — возразила третья сестра. — С таким же успехом можно сплетничать с Велиалом или торговаться с Маммоном.
— Да, это непросто, — сказала Лилит, — а может, и глупо. Но врага лучше всего бить его же оружием. Действует сильнее.
— Его имя означает молчание, — заметила первая сестра. — А какое у молчания оружие?
— Речь о войне, — пояснила другая. — Оружие Думы — война.
— Вот именно. И он им превосходно владеет, — сказала Лилит.
— Если бы мы заполучили Рохл в Жабинске…
— Надо было забрать Блюму, — прошипела одна из серых сестер, — когда была возможность.
— Не исключено, что она нам еще сослужит службу, — тихо сказала Лилит.
— И как же?
Лилит помолчала. Потом повернулась к остальным кошкам и окликнула:
— Сестра!
Кошачья группка раздалась, явив лежащую на снегу заплаканную женщину в разодранном сером платье, всю в синяках и ссадинах и с переломанной ногой.
— Да? — отозвалась она.
— Как ты думаешь, зачем им понадобилась Блюма?
Раненая сестра села, морщась от боли.
— Точно не знаю. Один из них говорил о каком-то важном орудии.
Глаза у Лилит сузились.
— Орудии?
— А может, они хотят использовать Блюму так же, как мы — Рохл? Как живой сосуд? — предположила одна из сестер.
Лилит поморщилась.
— Может.
— Прости, но я думаю, что им нужен клинок, а не сосуд, — сказала раненая. — Я имею в виду мальчика, который был вместе с Блюмой.
— Что?!
— Его глаза, — задумчиво сказала раненая сестра. — У него очень зоркие глаза.
Лилит отвернулась.
Сплошные вопросы. Чересчур много вопросов.
Думе надо отомстить, это ясно. Но он чрезвычайно опасный враг.
И еще поговаривают, что в этом деле замешан Маммон.
Многовато могущественных игроков. Необдуманные действия могут обернуться бедой.
Возможно, этим нужен именно мальчик. Если так, то Лилит вполне могла бы забрать девочку. Маловероятно, что Думу или Маммона интересует в Блюме то же, что сестер.
Но с Блюмой была связана и другая возможность, невероятная, от нее дух захватывало.
Ложка.
Лилит не могла забыть про ложку.
— Пора действовать, — заговорила она, и все лилины разом подняли головы. — Отведите раненую сестру в наше убежище — для исцеления. Соберите там все силы сестринства и ждите моего возвращения.
— Хорошо, сестра, — хором ответили лилины.
— А ты куда? — спросила раненая.
— Мне нужно кое-что разузнать, — ответила Лилит. — Отправлюсь за советом к Данталиону.
*
Данталион… Блюма уже слышала это имя.
— Кто это? — спросила она.
— Повелитель слухов и хранитель тайн, — объяснил Маммон; голос у него прерывался, когда коляска подпрыгивала на снежных ухабах. — В его книгах записано все сокрытое, и если Ангела Смерти можно низвергнуть, то Данталион об этом узнает.
Данталион… Где же она слышала это имя?
— А с чего бы этому повелителю слухов делиться тем, что известно ему одному? — пропыхтел Йегуда-Лейб, с трудом толкая коляску.
— Не с чего, — согласился Маммон. — Данталион ревниво охраняет свои тайны. Но у нас с ним крепкий союз: он единственный удостоен чести знать, что хранится в моей Сокровищнице, а за это я иногда — нечасто — могу попросить у него совета. Есть, впрочем, одна закавыка: его ответы подчас нелегко истолковать.
— Понятно, — отозвался Йегуда-Лейб. — Тогда я пойду с тобой, и мы зададим вопрос вместе. Две пары ушей лучше, чем одна.
Маммон от души рассмеялся.
— Ну нет, по его правилам, спрашивать можно только наедине; тайны не рассказывают в компании.
— Хорошо, — согласился Йегуда-Лейб. — Тогда обещай, что попросишь у него разъяснений, если чего не поймешь.
— И это против правил, — сказал Маммон. — Данталиону можно задать только один вопрос. Поэтому так важно спросить правильно.
— И что же ты хочешь у него спросить?
— Может ли смертный низвергнуть Смерть?
Йегуда-Лейб задумался.
— А не лучше бы поконкретнее?
— Это как раз одна из ловушек Данталиона, — усмехнулся Маммон. — Чем конкретнее вопрос, тем меньше информации в ответе. Если я спрошу, удастся ли такому-то мальчику, сыну таких-то родителей, живущему в таком-то месте, развязать войну с Ангелом Смерти и низвергнуть его, чтобы вернуть душу умершего отца, — Данталион просто ответит «нет», а за этим «нет» могут стоять самые разные вещи: может, низвергнуть Ангела Смерти удастся, а вернуть душу отца нет, а может, на свете есть другое место с тем же названием… Короче говоря, любые лишние детали помогают Данталиону скрыть правду.
Блюма шла все медленнее и медленнее и оказалась на несколько шагов позади Йегуды-Лейба и коляски.
Данталион…
Когда на втором кладбище ей не удалось избавиться от своего имени, Лилит предложила спросить совета у Данталиона — вдруг он знает, как это сделать. Вот тогда Блюма и услышала о нем в первый раз.
Когда они доберутся до его дворца, надо будет исхитриться задать и свой вопрос.
Только вот какой?
«Смогу ли я избавиться от своего имени?»
Нет, на такой вопрос можно ответить только «да» или «нет».
«Что нужно сделать, чтобы избавиться от своего имени?»
Нет, «нужно» — коварное слово. Неизвестно, согласится ли она с тем, что предложит Данталион.
«А если бы кто-то захотел…»
Нет и нет.
Трудная задача.
Блюма сунула руку в карман. Ложка была на месте — как всегда, холодная и острая.
Это было почти утешительно.
Почти.
Идущий впереди Йегуда-Лейб остановился.
— Вот! — Маммон обернулся в коляске.
— Что это? — спросил Йегуда-Лейб.
Все трое стояли на вершине небольшого холма, снег валил гуще и гуще, и разглядеть, что перед ними, было нелегко.
Вдалеке уходила в небо высокая каменная башня, и граней у нее было больше, чем звезд.
Блюмой завладел какой-то болезненный страх — и прежде, чем Маммон заговорил, она уже знала ответ.
— Это, — сказал Маммон, — дом Смерти.
Блюме стало совсем худо. Захотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть бесследно.
— Думаешь, справишься? — спросил Маммон.
— Уверен.
Маммон усмехнулся.
— Но зачем ты нас сюда привел? Ты вроде хотел сначала посоветоваться с Данталионом, — сказал Йегуда-Лейб.
— Все верно, — ответил
