Достояние империи - Ника Дмитриевна Ракитина

— О господи! — чучельник вздрогнул всем телом и так прижал к себе кошку, что та взрыкнула обиженно и вывернулась из рук. — Да кто ж такое… — он не договорил, лицо вдруг вытянулось.

— Не вы? — вставил настырный Ланской.

— Да вы что! Котят⁈ Я и мертвых не беру, не могу! Но… пусть господь меня простит, если наговариваю, есть в нашем цехе один молодой человек. Артемий Лаписов его зовут. Так-то в основном он за медведей да кабанов для кабаков и заядлых охотников берется, но… любит он всякую экзотику. А еще… и не знаю, как сказать… Странный он. Очень странный.

— Адрес не подскажете? — не дал снова влезть Сергею Звягинцев.

Фельдъегерь бросил на напарника вопросительный взгляд, и Андрей едва заметно качнул головой, давая понять, что Дрожьев не виноват.

— А знаете, должен быть у меня записан, — отозвался Митрофан Федосеевич. — Сам-то я у него ни разу не бывал, но, как секретарь цеха нашего, записи веду.

Получив адресок, раскланялись вежливо. Ланской так и норовил застрять расшаркиваниях и поклонах, и Звягинцеву пришлось его уволакивать чуть ли не силком. Настроение у Сергея Александровича после этого визита отчего-то сменилось на лирическое, и принялся он снова о Марине Клюевой рассуждать. В том ключе, что стоит ли на ней жениться. Андрей поначалу вскипел, а потом вспомнил, как давеча Марина княжича ласково назвала — Мигелито, посмотрел на Ланского и усмехнулся.

— Не пойдет она за тебя, Сергей Александрович, — сообщил злорадно.

— Отчего же? — вскинулся Ланской.

— Не соперник ты юному Мигелито. Он и моложе, и, уж прости, куда красивее тебя. Да и наследный княжич к тому же.

— Ай, брось! Я вообще-то тоже граф, а эти юные страсти приходят и уходят. Уедет княжич и, как говорится, с глаз долой — из сердца вон.

— Так и ты уедешь, разве нет?

— Ну, я и подождать могу, пока в душе у девушки все поутихнет. И утешить потом, главное, вовремя вернуться.

И так он небрежно это произнес, что понял Андрей: этот сможет. У него же тут матушка в наблюдателях останется и, буде сын на ее любимой ученице жениться пообещает, следить за девочкой станет в оба. А там и отпишет, что время пришло. И снова захотелось фельдъегерю по голове настучать, но надо было следить за дорогой — чем дальше, тем хуже она становилась, а жил Лаписов, судя по адресу, на самой окраине, чуть ли не на болотах.

Пробирались они туда сугробами долго. Андрей уже собирался плюнуть и бросить самоходку, но глянул на щегольские сапоги Ланского и, несмотря на злость, того пожалел. Обморозится еще. А в самоходке хоть печка.

Чем ближе к месту, тем хуже становилась дорога. В одном из переулков между бревенчатыми сараями они едва и вовсе не застряли. Зато дом психованного чучельника опознали легко. Поди и не опознай еще: сам он был сырой на вид, бревенчатый, мрачный, окошко кривое и маленькое, но прежде на грубом покосившемся частоколе увидели они чучело петуха. Ну как живой, крылья вздернуты, клюв открыт — и ни звука. Андрей почувствовал себя так, будто в жуткий сон провалился или сказку. Глушь и ни единого следа на снегу. Он даже на самоходку оглянулся — та пылала алыми боками, а значит, и они не спят.

За забором было удручающе тихо. И вторая мысль, посетившая Андрея, была о том, что заказчик забрал котят, а чучельнику горло перерезал.

Калитка, подтверждая худшие его подозрения, не была заперта. Открыл ее Звягинцев с душераздирающим скрипом и шарахнулся, хорошо хоть Ланской схватил за рукав, придержал. Осознав, что видит, Андрей выругался, а Сергей от души расхохотался. Ждали их там два вздыбленных ощерившихся волкодава. Но не кинулись, тоже оказались чучела. На одном примостилась, подергивая хвостом. вполне живая дворовая полосатая кошка. Презрительно глянула на незваных гостей и сиганула в заросли рябины, сверкающие красными ягодами из-под снега.

Сыщики добрели по тропинке до низкой дверцы домишка и долго дергали ее и стучали. Никто не открывал.

— Ломаем? — переглянулись Звягинцев с Ланским.

Андрею представилась еще одна безрадостная картина: вот они, выбив дверь, влетают в горницу, а таксидермист дает деру через окно с чучелами котят в обнимку, застревает в этом крохотном убожестве, и перед ними дергаются его ноги и вздернутая вверх задница.

Но тут двери приоткрылись, и в узкую щель высунулась голова хозяина. Лицо у него было дрожащее, точно оплавленное, с расширенными глазами до смерти напуганного человека и длинным носом. То ли параноик, то ли вдохновенный художник, а вкупе вдохновенный параноик.

— Кто будете? — фальцетом взвизгнул Лаписов. — Я занят! Я работаю! Творю!

Пускать он их в дом, судя по всему, не собирался, но кто бы его спрашивал. Мужчины профессионально отжали хозяина вглубь сеней и сами протиснулись следом. Сергей выразительно помахал ордером на обыск.

— Нет! Нет! — схватился за голову Артемий, отчего пятнистый от химикатов модный в прошлом веке берет съехал на сторону. — Вы все попортите!

Андрей придержал его, а Ланской, протерев запотевшие очки, окинул взглядом единственное помещение и медленно пошел вдоль столов и шкафчиков. Дом был уныл, печь делила горницу на мастерскую и подобие жилой части, единственным достоянием которой была просевшая, смятая, застеленная грязным тряпьем кровать. Пахло пылью, клеем, средствами от моли и еще какими-то едкими химикатами. При закрытых окнах дышать было нечем, тут взаправду с ума сойдешь. Ну и чучела зверей, в том числе, экзотических, были. Крокодил под потолком висел.

— Это не крокодил! Это аллигатор! — возмутился чучельник, когда Андрей прокомментировал увиденное.

Ланской положил на угол стола бланк протокола и начал допрос по всей форме. Звягинцев слушал, прощупывая Лаписова магией.

Но вот прозвучал главный вопрос, о котятах, и Артемию окончательно снесло крышу.

— Изверги! Живодеры! Чудовища! Нелюди окаянные! — визжал он. — Котята святое! Да моя Манюня дважды в год приплод приносит! Всех! Всех в добрые руки пристраиваю! Еще и приплачиваю, чтобы взяли. Не бедствую я! Знаете, сколько мои медведи стоят⁈ Знаете⁈ Вам и за год не заработать такого! Вот, пароходная компания заказала — за двести рублей! И в каждом трактире! И в губернии! Вот! Смотрите! — и вытряс мешок с ассигнациями прямо на утоптанный земляной пол. — Котята! Да как можно! Они же такие! Их нельзя! Да какой гад на них поднимет руку! — продолжал орать