Достояние империи - Ника Дмитриевна Ракитина
Андрей озверел. И пожалел, что палец этот нельзя зубами тяпнуть. Еще заразу какую подхватишь от этого… индюка.
«Провинциальные сыщики тебе, гению эдакому, не нравятся⁈ Низкопробно, значит, писать о них⁈ Похабно даже! Ну, я тебя еще на чистую воду выведу, творец высокого! А что котят не брал — так мог просто оплатить заказ на них и теперь, опасаясь разоблачения, не встречаться с исполнителем. Я про тебя, сволочь, все узнаю!».
Но тут Звягинцев одернул себя: зря он хватается за то, что на поверхности, и придирается к людям, кои ему неприятны. Но подозрения со штартанца все же снимать не намеревался. Эти деятели с их высокой литературой вечно мучительно ищут, где бы хоть на пожрать наскрести. И не просто так Пальма в дешевую квартирку переселился, к гадалке не ходи.
Хотел было Звягинцев вовсе распрощаться со штартанцем, но вспомнил о полицмейстере. Достал приглашение в конверте, изукрашенном звездами, шариками и виньетками, протянул Альберту. Там на самом что ни на есть штартанском было лично рукой супругой полицейского чина выведено, что дамы ждут писателя фон Пальма такого-то числа о таком-то времени в городской библиотеке по такому-то адресу…
Писака восторга не выказал.
— Это что, — сказал он пришептывая, — какие-то ухарские провинциэл фройляйн айляден меня?
— Фрау, — поправил Андрей и добавил: — С рассказами о вашем творчестве.
— Только меня?
— Только вас, — все сильней раздражаясь, кивнул Андрей.
У него уже шея болела. Лучше б он по городу бегал и котят искал, чем расшаркивался перед этим убожеством.
— Ну ла-адно… — жеманно протянул штартанец. — Я подумаю.
— Уж будьте любезны! — отрубил Звягинцев и сбежал, не забыв втихую сунуть нос на кухню писателя и в прибиральню.
Котят не было ни следа, и сыщик выдохнул. Этот самовлюбленный индюк их бы голодом уморил. Или прикидывается не от мира сего?..
А в сенях за дверью квартиры встретил его Герострат, легок на помине. Недовольный чем-то очень. Нашипел, обругал матерно, по-своему, по-кошачьи. И, хвост задрав, ускакал вперед Андрея вниз по ступенькам. И что вот он этим хотел сказать? Что не виноват Пальма? Иди пойми!
Выйти на легкий морозец на улицу было полным счастьем. Не пахло пыльными бумагами, не надо было кривляться и жеманиться в дипломатических экивоках. Снег похрустывал под сапогами, и настроение поднималось. Звягинцев шел в полицейскую управу доложить о штартанце и выводах по его поводу. Этот, в отличие от Футикова, все же не сгинул. Ну и господина Жимаймо следовало порадовать, что будет дамам фон Пальм в клубе книжном.
И тут настроение снова упало.
Хотя с чего бы? На эту пару молодых людей и глядеть было приятно. Аккуратно одетые, румяные, веселые, они буквально ссыпались с лестницы почтамта. Андрей отвернулся — стало обидно: он тут носится, со всякой швалью иноземной политесы разводит, а помощница с княжичем веселится, вместо того чтобы поручение выполнять. Но тут Марина сама позвала его, замахала рукой в варежке.
И, сияя улыбкой, кинулась навстречу:
— Андрей Ильич, мы все про него узнали! Про фон Пальма этого, — сообщила радостно.
Сыщик сарказма не сдержал, известив, что и без весточки от Клюевой со штартанцем пообщался, прождав напрасно.
— Добрый день, господин Звягинцев, — выступил вперед юный Володенский. — Вот, смотрите, — он протянул депешу. — Вы же вроде в первой гимназии учились, должны хорошо знать штартанский.
Это что, вот эта мелочь ему здесь экзамен, что ли, устраивает⁈ Андрей выхватил листок, пробежал по нему взглядом и на миг о раздражении на княжича забыл. Вот что было со штартанцем не так! Телеграмма извещала, что барон фон Пальм, отец Альберта, срочно выезжает, чтобы забрать домой больного сына, и от души благодарит людей, его известивших о местонахождении беглого скорбного душой бедняги. Альберт-то, как оказалось, шизофреник, склонный к клинической графомании! И он умудрился дать деру из частной клиники, где пребывал. Далеко убежал, ничего не скажешь.
Андрей с трудом подавил желание скомкать телеграмму и на благородных помощников наорать. Тихо так наорать в своей манере, почти не повышая голоса. Но сдержался, поблагодарил за сведения, хоть и не преминул носом ткнуть Клюеву, что много на себя берет. Ишь, уполномоченная помощница полиции она! Да еще и Михаил Владимирович защищать ее кинулся. Этот-то хоть и впрямь княжич, правда, наследный ли? Ну да бог ему судья, красавчику этому. Тьфу мужчине таким смазливым быть. И словно котята за пазухой скреблись от каждого взгляда на юношу, державшего за руку его, Андрея, помощницу.
Потому Звягинцев поспешил сухо распрощаться с молодежью и, как и собирался, в управу зашагал. Злился, сам не зная отчего. А на месте еще и Никита добавил: ржать начал. И над Пальмой, и над пропажей Футикова. Мол, уединился тот где-то с бутылочкой винца, а то и горячей вдовушкой, а Андрей напраслину на человека возводит, потому что самому ему такого счастья не дано.
— Бросай ты эту версию, как бесперспективную, — приказал он внутренне кипящему сыщику. — Не с чего ему в наши дела лезть. А полезет — я ему пропишу ижицу.
И сделал вид, будто закатывает рукава.
А вот привлечение Костика Максимова и прочей мелюзги к обследованию города на предмет котячьего писка Сторинов всецело одобрил. Тем более что дети в такие углы залезть могут, куда взрослому не проскользнуть. Помнил околоточный, как Костик осенью с поисками Ланской им сильно помог.
Звягинцев надеялся уйти и отправиться самому искать подлого журналюгу, раз уж Сторинов так слепо в его невиновность верит, но не тут-то было. У господина околоточного на его счет свои планы имелись. Изволь, стало быть, маг ты наш, в допросах участвовать, каждого иноземного жителя Ухарска проверять на предмет причастности к преступлению. Или хотя бы большую половину, за кем в прошлом имеются учтенные полицией грешки.
Андрей прикинул, сколько эта бесполезная бездумная бодяга займет, и аж голова заранее заболела. Он уже и забыл, как простые полицейские носом землю роют, когда иногда стоило бы просто рассудить логически или там в шкуру похитителя вжиться.
Верно, что-то об этой шкуре сказал он вслух. Поскольку Ланской, что только что вошел и как раз читал телеграмму от старшего фон Пальма, мрачно заметил:
— Ой, не советую. В
