Миазмы. Трактат о сопротивлении материалов - Флавиус Арделян

там нет никакой двери. Аламбик улыбнулся и понял: кто бы ни был за дверью, о нем не следовало говорить вслух. И все же дверь уподобилась злотворному нарыву, который цирюльник никак не решается вскрыть; она смотрела на Аламбика черным глазом из темноты, как будто моргая в унисон с ним (неизменно на периферии мыслей), и свистел в щели холодный, сладковатый сквозняк.

Времени было достаточно (Время?! – услышал он крик Кунрата. Время?.. Время?..), поэтому философ поразмыслил о том, что успел узнать: девицы-горожанки погрузились в странный сон, ничто не предвещало, и вот за несколько дней почти все они уснули, и не было причин полагать, что тех, кто в конце концов заснет, не постигнет та же участь. Никакое лечение не помогало. Кровопускание, дистилляция мочи – ничто не подсказывало причину недуга. Отцовские дневники состояли из разрозненных заметок и вырванных страниц, старый алхимик что-то скрыл еще до своей смерти, но после преображения. Похоже, он изучал, как усыплять и будить камни, но нужные страницы отсутствовали. Ночной визит незнакомца, в чем Аламбик был совершенно уверен, побудил старика исследовать то, что исследовать нельзя, то, что необходимо скрывать от всех, и оно высосало все соки из его отца, изнурило тело и затуманило разум. Аламбик считал, что страницы спрятаны где-то в лесу на горе, в плоти горы, из которой родился город со своими тремя округами. Вот и все, что он знал… мало, так мало… Во всяком случае, почти ничего нельзя было доверить кому бы то ни было, даже по секрету. И еще меньше он мог узнать отсюда, из холодной темницы под улицами Альрауны. Сквозь узкие зарешеченные ниши доносились звуки оживающего города, далекие шаги и голоса, как будто Альрауна до хруста потянулась, проснувшись на заре.

Стражник принес ему воды и хлеба. Аламбик остановил его, спросив:

– Что ты знаешь обо мне?

– В смысле?

– Ты что-нибудь слышал о том, кто послал людей обыскивать аптеку?

Стражник некоторое время колебался, но в конце концов ответил:

– Вроде, Городской совет по желанию Кунрата, которого поддержали какие-то шишки при Дворе.

– Когда был отдан приказ? – спросил Аламбик.

– Мне-то почем знать? Я просто говорю то, о чем шепчутся в здешних коридорах. Дескать, в доме ничего не нашли, но собаки шныряли в саду и учуяли выгребную яму, раскопали, ну и вот…

Аламбик кивнул.

– Тебе следовало их сжечь, – сказал стражник.

Мне не следовало все это начинать, подумал философ.

– Хоть раз преуспел? – спросил стражник, немного помолчав.

Аламбик помотал головой.

– Что нашли в девушке? В той, которая была в зале Анелиды?

– Меня там не было, Аламбик. Понятия не имею. Но что бы это ни было, город здорово перепугался, – с этими словами стражник повернулся и ушел.

Философ остался один и даже не заметил, как задремал. Он увидел отца, который вышел из-за двери в углу и сел на край койки. У него было прежнее лицо, до появления ночного гостя, но дряхлые руки, испещренные коричневыми пятнами. В морщинах состарившейся кожи пряталась вечность, и все-таки лик сиял. Отец спросил, что он делает. Аламбик ответил: ждет. Отец спросил, чего ждет. Аламбик ответил: когда придет время. Глядя на старого алхимика сбоку, он начал сомневаться, действительно ли это его отец. Недоверие к профилю как будто ослабевало по мере того, как текла неторопливая беседа. Они разговаривали рядом друг с другом, но слова встречались где-то поодаль, в тени. Аптекарь попросил старого алхимика рассказать о святом Тауше, и тот поведал, что Тауш в самом деле жил на белом свете, изменил мэтрэгунцев из Рэдэчини и преобразил Мандрагору, основал школу и, похоже, исцелил окрестных жителей. Аламбик внимал и улыбался. На город опустился вечер, тени удлинялись. Аламбик спросил его о монастыре в лесу (каком монастыре?) и лабиринте под городом (каком лабиринте?). Потом аптекарь рассказал о том, как в те времена, когда он был маленьким, в их аптеку пришел чужак и провел там целую ночь. А дальше-то что, как будто спросил отец. Дальше потерялись страницы, а с ними и покой, верно? – как будто ответил Аламбик. Сынок, то, о чем ты помнишь – другая версия мифа. Просто знай, что этих версий десятки, святой Тауш со своими скырбами путешествовал из сказки в сказку по всем городам Ступни Тапала, и каждый исковеркал историю по своему разумению. Голос старика был чужим. Движения тоже. Все обрело какую-то особую форму. Папа, мне нужно отсюда выйти! – кажется, так он сказал во сне (или нет?). Я должен отправиться на поиск недостающих страниц. Если из них я узнаю о лекарстве, мне потребуется сорок дней, чтобы превратить Азот в ребис и смешать его с белым вином, которое мы потом вольем девицам в глотки. Сорок дней. Тридцать девять. Тридцать восемь. Тридцать семь. Но непроглядная ночная тьма уже обрушилась на них, и больше ни одного слова не слетело с их уст. Двадцать девять. Двадцать восемь. Двадцать семь. Мрак внезапно сделал их чужими, укрыл обоих – отца и сына, одиноких в целом мире (Девятнадцать. Восемнадцать.) – черным саваном, и уподобились они немым объедкам в колоссальном подземном желудке. Десять. Девять. Восемь. Семь. Позаботься о Бомбасте… – сказал во сне Аламбик (который? молодой или старый?). Четыре. Три. О каком Бомбасте? Два. Каком Бомбасте? Но больше никто не отвечал. Каком Бомбасте?

Один.

(Прочитай задом наперед!)

Нет.

!нидО

О.

Он проснулся и выдохнул из легких застарелый воздух. Потом опять заснул и снова проснулся. Так повторилось несколько раз, пока глубокий сон, близкий родственник великого, последнего сна, не овладел им, принеся сновидения – разные мелочи, ошметки прожитого дня. Были там Кунрат с Крумом, девицы, Сарбан и многие знакомые, а среди них – Тауш, только вот он не мог его увидеть. Потом раздался шум. Философ встал и во тьме различил четыре силуэта, метавшихся по тюремной камере. Они несли факелы. Они так суетились, что он не мог рассмотреть лиц. Аламбик спросил, что происходит, но услышал лишь – огонь, огонь, ой-ой, огонь! – однако не из подземелья, а снаружи, с улицы. Стряхнув остатки сна, встал и протянул руку, чтобы остановить одного из вторгшихся, но не смог – силуэты бегали по тесной и холодной камере, как будто летали, и у них была своя логика, они то и дело уносились в другой мир, невидимый и наложенный на тот черный, к которому принадлежал Аламбик. Силуэты общались на чужом языке, непонятном Аламбику. Хватит! Остановитесь! В чем дело? – прокричал философ, и четверо замерли, и лишь тогда он смог ясно расслышать звуки