Миазмы. Трактат о сопротивлении материалов - Флавиус Арделян

рядом здоровенные силачи, другие воспитанники Отче? А когда Бруно переходил от одного отца к другому, он говорил то же самое и схожим образом получал в ответ улыбку, ласковое похлопывание по плечу. Но он отлично знал, что лжет, и скрывает не только истину, но и деньги, причем немалые, целых сорок «клыков», которые, надо же, теперь потрачены. Он посмотрел на красный шарф, повязанный на красном запястье – дурная баба не знала, что это значит! – и загрустил, думая о том, как поступить, что делать, когда наступит вечер и спустится корзина, чтобы вознести ученика в храм.

Его терзания на миг прервал чей-то язычок, влажный и жесткий, лизнувший локоть. Бруно открыл глаза и увидел, что в скромном убежище его обнаружил пес, маленький, но длинный и толстый, который теперь его обнюхивал и лизал. Парнишка засмеялся и погладил его по голове. Затем услышал, как кто-то зовет пса, и узнал его: это был Бомбаст. Сквозь кусты Бруно увидел, как мимо идет аптекарь, время от времени подзывая питомца свистом. Бомбаст ринулся следом за Аламбиком, насколько это позволяли возраст и округлые бока, и скрылся из вида. Немного приободрившись, Бруно встал и сказал себе, что раз уж начал, следует довести дело до конца. Он отвязал шарф от руки и спрятал под рубахой.

Пробравшись мимо домов, сквозь тени и прохладу, он вспомнил, что имя «Аламбик» часто звучало, произнесенное шепотом, в храме на платформах, особенно в оратории[26], между заседаниями, но также и в скрипториях[27], в библиотеке, перескакивая из уст в уста, от ученика к ученику, и он опять устыдился до глубины души из-за того, что потратил недели на историю с шарфом, был ею так увлечен, так сосредоточен на том, чтобы собрать деньги и потратить… на что? На прихоть? Сможет ли он когда-нибудь выйти из тени? Его место там, в храме на платформах, он должен скрываться в мире, который спрятался посреди иного мира, ведь если о платформах знали, но не говорили, про храм на платформах не знали и не говорили. Смысл его жизни там, подле Отче, но почему же ноги будто по собственной воле несли его мимо домов, и он был невидимкой, прохожие его не замечали; вот Бруно остановился перед высоким домом со двором со стороны улицы, домом, который словно не нуждался во внутреннем дворе вроде тех, которые в Альрауне почти всегда запихивают куда-то на задний план. Но Бруно знал, что этому строению со двором, за которым ухаживали слуги, есть что скрывать, ведь когда он прятался, чтобы подсматривать за домом, дом исподволь наблюдал за ним, и поэтому, избегая друг друга, каждый начал узнавать чужие привычки и тайны. Бруно Крабаль считал, что никто другой в целом мире не знает о терзаниях девушки по имени Лили Бунте столько, сколько он сам. Увидев, что старуха вышла из дома, он понял, что Лили осталась одна, и подумал, что и она знала (ой ли?) про его терзания. Они были незнакомцами, но хранили тайны друг друга.

Он спрятался как следует, чтобы никто не обнаружил, скрючился за толстым стволом дерева у ворот и проследил за старухой, которая вернулась в дом. Внезапно окно наверху открылось, Лили высунула голову, посмотрела влево и вправо, вниз, а потом вверх, на небо, как будто по привычке проверяя, находится ли мир на своем месте. Девушка вновь скрылась в комнате. Бруно выбрался из кустов, поискал более подходящее укрытие и, когда нашел, оттуда стал наблюдать за танцем рук в воздухе: Лили ложилась спать. Она отбросила платьице куда-то в угол. Малец почувствовал покалывание в животе и приливы жара, с которыми уже был знаком. Он, конечно, был из храмовых послушников, но все они оставались мальчиками, а когда мальчики ложатся спать, они обсуждают всякое.

Девушка скрылась из вида, и парнишка тоже встал. Завтра… завтра будет новый день, подумал Бруно, а кусты тем летом разрослись дальше некуда. Он вернулся на Пьяца-Маре и поискал взглядом часы на церковной башне: пора заняться делом. Он пощупал шарф и решил, что подержит его при себе еще какое-то время, хотя бы несколько часов.

Бруно повернул в гору, к лесу. Альрауна была полна жизни, как спелый – пусть и подгнивший – плод. Там, под сенью горы, дремали старейшие городские строения, деревянные дома времен старой Мандрагоры, и там же притаился вход в храм на платформах: заросшие сорняками руины древней крепости, будто вырастающие из склона. В зарослях денно и нощно дежурил ученик. Бруно Крабаль по прозвищу Малец просвистел знакомую мелодию, и перед ним опустилась на веревках вместительная деревянная корзина. Парнишка запрыгнул в нее, и его подняли к кронам деревьев.

– Поторопись! – сказал ему привратник. – Братья уже собираются в оратории.

Бруно кивнул и дружески похлопал по спине сутулого парнишку, который неутомимо трудился в разрушенном древнем бастионе, был стражем и распорядителем входа в храм учеников Отче. Затем Бруно перешел на платформы, спрятанные в листве, древние деревянные мостики, испытавшие за всю свою историю десятки, сотни, тысячи шагов, но ходили по ним только ученики Отче – то были тропы, проложенные за пределами известных платформ Альрауны, спрятанные так хорошо, что их никто не мог увидеть. Миры внутри миров и слои бытия, свет, ослепленный светом. Он ускорил шаг, перепрыгнул с одной платформы на другую, прошмыгнул через ветки, спустился на несколько ступенек, потом поднялся по другим ступенькам – и в конце концов в нужный час оказался у деревянных ворот висячего храма.

Перед ним предстали высокие деревянные стены, высившиеся над стенами Альрауны; башни и бастионы, спрятанные среди крыш центрального округа, кладовые, амбары и кельи – пятьдесят келий, крохотных, как запретные мысли, – где платформенные ученики могли вздремнуть. Одни ворота вели в город, другие – в лес. Подле трех подъемников с люльками из тонких досок с днищем, устланным соломой, дежурили ученики, всегда готовые поднять или спустить братьев, обеспечить им проход из одного мира в другой. Лачуга Отче, круглая и маленькая, как будто вырастала прямиком из сердцевины огромного дерева, которое могло бы нести в своей кроне храм целиком и полностью. Поодаль был ораторий, еще чуть дальше – библиотека; все на положенных местах (или нет?).

Бруно увидел, как всюду суетятся братья: одни входили в ораторий, другие – в скрипторий, третьи – в библиотеку, а горстка Ясных, которые были прозрачными – в лачугу Отче. Бруно также поспешил и заметил, что братья перешептываются, взволнованные мыслями, которые чем-то отличались от обычных, как разрешенных,