Миазмы. Трактат о сопротивлении материалов - Флавиус Арделян

поразила наш город, и ничего достойного в объекте нашего внимания. Итак, мы вскроем брюшную полость, грудную клетку, черепную коробку и конечности в указанном порядке и по необходимости. Таким образом, поймем, когда остановиться и по какой причине. Начнем с чрева, ибо внутренности, соприкоснувшись с окружающим воздухом, приходят в негодность быстрее всего. Время? Кто тут говорил о времени? Времени больше нет.

Напряженный Крум приблизился, в руке у него блестел скальпель, и каждый шаг, видимо, напоминал ему о суровых годах обучения на лекаря, о войне и о стонах на фронте где-то за Слезами Тапала – все это на миг заглушило шепот, доносившийся с балконов зала Анелиды. Кунрат театрально продекламировал:

– При вскрытии необходимо установить, во-первых, количество и природу членов; во-вторых, их расположение, величину и форму; в-третьих, связь с прочими частями и взаимоотношение с телом, воспринимаемым как единое целое. Едва закончится наше нисхождение в человеческое нутро, мы будем точно знать, что терзает сон этих девиц, что волнует их члены, как это происходит и каким образом мы можем избавить их от недуга, ибо всякая причина, будь она естественной или ядовитой, духовной или астральной природы, оставляет свой след на внутренностях человека.

Скрипнули деревянные ступеньки: судя по всему, кто-то с более слабым желудком решил закончить путешествие внутрь тела девушки еще до того, как оно началось.

– Поскольку, как я уже сказал, мы имеем дело не с рядовой ситуацией, то и принимаемые меры обязаны быть не рядовыми, – продолжил Кунрат. – По этой причине я получил следующее разрешение: в случае, если твердые ткани не принесут нам желаемых ответов, надлежит собрать и сохранить мягкие ткани для изучения в тот же день, то есть сегодня. Итак, в конце концов мастера Крум и Аламбик помогут мне собрать кровь, флегму, желтую и черную желчь в том количестве, какое мы обнаружим в теле этой девушки, если они вообще там будут.

Опять скрипнули ступеньки. Открылась и закрылась дверь.

– Будем надеяться, что их изучение поможет мастеру Аламбику производить и распространять, по необходимости и в нужных объемах, его слизегонные, лимфодренажные, изгоняющие желтую и черную желчь препараты.

Вновь пауза, после чего:

– Напоминаю вам, дражайшие члены Совета, старейшины и возлюбленные друзья города, – Прими, Медии, Инфими, – что никто этого не хочет. Наши дочери не говорят, не могут рассказать нам, что чувствуют, чего хотят, где у них болит, мы не можем поставить диагноз тем способом, какого нам хотелось бы. Посему вынуждены поднести скальпель к…

Тут его речь прервали шаги, грохот сапог по старым половицам – кто-то ворвался в зал Анелиды, хлопая дверьми, вызывая ропот и суету; кто-то забегал вокруг сцены и пробрался к советникам и старейшинам. Шепоты. Возглас:

– Пусть войдет!

И вошел мужчина в мундире, высокий, прямой, почти нечеловеческого вида, прижимая к груди кучу тряпок, перепачканных в земле и каких-то жидкостях. Он ступил в центр зала и без единого слова, не моргнув глазом, вывалил свою ношу перед Аламбиком, Крумом и Кунратом. К их ногам рухнули худые тельца, деформированные, распавшиеся на части, неполные и кривые, но явно человеческие существа размером с ладонь, распавшиеся и расплющенные, грязные и изъеденные червями. Гомункулы.

Аламбик, онемевший и растерянный, уставился на груду не случившихся жизней, своих маленьких алхимических поражений. Сперва он ничего не понял и как будто увидел себя сверху, с одного из балконов, в окружении враждебно настроенных людей, которые его толкали; образ был смутный. Потом философ все понял, и у него подкосились ноги.

– Колдун! Колдун! – кричали все с балконов. – Смерть ему! Алхимик!

Городской совет пытался восстановить спокойствие; Совет старейшин был в панике.

– В темницу его! Колдун!

Но Аламбик больше ничего не слышал. Весь его мир сократился до маленьких бездыханных тел, и аптекарь понял: это конец. Не его жизни, ибо она завершилась еще до рождения, а бдения у постели девиц. Их сон теперь уподобится сну гомункулов в центре зала Анелиды, и будет он навеки полон страданий. Аламбик почувствовал, как его схватили, выволокли из зала, как теплый послеполуденный ветерок коснулся лица, а потом – ничего… В зале Анелиды крики не унимались, но гнев теперь был направлена на Кунрата и Крума.

– Вскройте ее! Мы хотим увидеть! – кричали собравшиеся, пока Городской совет и старейшины тщетно призывали к тишине. – Вскройте ее!

Бледный Кунрат сделал жест Круму, который, побледнев еще сильнее, склонился над Ариеттой Хасмерек и несколькими точными движениями вскрыл брюшную полость. Смрад, хлынувший из живота девицы, затопил балконы, и людей начало рвать через перила. Крум попятился, споткнулся. Упал, вытаращив глаза, весь белый и в ступоре. Кунрат и сам в омерзении отпрянул, зал увидел вскрытый живот девицы, совершенно прогнивший изнутри, и копошащегося среди зловонных внутренностей червя, огромного и толстого, с человеческим лицом, который томно развернул отвратительное тело, трясущееся и влажно блестящее от слизи, чтобы в первый раз человечьими устами вдохнуть воздух Альрауны. Альгор Кунрат вырвал скальпель у Хальбера Крума, бросился на тварь и проткнул ей башку. Монстр успел лишь ощериться и испустить пронзительный вопль, от которого все высокие окна в зале Анелиды мгновенно разлетелись на осколки.

* * *

Утром Аламбик проснулся от жуткой боли в голове и спине. От холода, который царил в темнице ночью, его мышцы на несколько часов словно окаменели. Было заметно, что он необычный узник – ему предоставили койку, еду и воду, и даже ветхое одеяло в катышках, чтобы укрыться. И все же холодный сквозняк, который змеился между узким окном и двумя дверями, всю ночь терзал его тело. Ибо в камере было две двери: через одну его привели, входили и выходили, когда приносили еду и питье; другая, остававшаяся запертой, ютилась в углу, и была она явно старше первой, не такой высокой, кто-то потратил немало времени, чтобы сколотить ее из досок и обить железом. Под ней свистел ветер. Аламбик во власти утреннего паралича разглядывал ее, лежа на жесткой койке и вытянув шею, размышлял, в чем заключалось ее предназначение. В отсутствие других мыслей или, быть может, вопреки им, он все утро крутил в уме образ этой двери. Зная, что он не обычный узник, не банальный карманник или свирепый убийца, Аламбик рискнул и, когда принесли миску с супом, кусочек хлеба и графин с вином, спросил, куда ведет дверь и для чего она нужна. Стражник, строгий и с виду немой, посмотрел сперва на аптекаря, потом – в угол, куда тот указывал; моргнув несколько раз, обрел дар речи и с по-прежнему строгим выражением лица заявил, что