Потомок седьмой богини - Алессандра де Амальфи

– Я трижды постучался, – заметил я.

Он все же улыбнулся – зубов не показал, но на щеках отпечатались волны, собиравшиеся там вместо ямочек.

– Играю, – наконец подтвердил Фабиан. – Может, неплохо, не знаю. Но всегда хотел, а отец запрещал. «Парни в войну играют, а не на струнах», – выдохнул он резко, будто ударили под дых, взял в руки палку, что лежала у ступеней, и потянулся к земле. Нарисовал нечто неправильной формы, еще одно, подальше – еще. – Только после смерти его играть начал. И на струнах, и в войну. Второе, конечно, на деле с игрой не имеет ничего общего.

– Странно, что вам не понравилось. – Издевался, конечно. Уже понял, что на кровожадных отпрысков других династий Фабиан походил мало. – Обычно чем больше у людей власти, тем больше им хочется заполучить, и война – самый быстрый способ.

– Когда делаешь что-то из-под палки, – он поднял орудие, пригрозил им, – то что угодно станет не мило.

– Выходит, вам нет ничего милее лютни.

– Ну почему же? – Фабиан отвел палку, повернулся ко мне всем телом, посмотрел прямо в глаза – откровенно, проникновенно. Так, будто не сам открылся, а все мои тайны выведал, не приложив и капли усилий. – Ваша компания тоже исключительно приятна.

– Не будьте ко мне так добры, ваше величество. – Я приблизился, выдержал бесстыдный взгляд. Не страшно. Сколько наглецов повидал – не счесть, вот только… – Иначе я начну испытывать заблуждения на ваш счет.

Фабиан пораженно покачал головой, принимая удар. Лесть была ненужной – трудно не заметить, что время за разговорами со мной он проводил с большой охотой, если боли не выводили его из себя, и все же услышать было приятно. Я всегда пытался верить, что не нуждаюсь в чьем-либо одобрении и признании, но на деле гнался за ним. Как любой ребенок, рано лишенный любви. Как любой взрослый, пошедший по заведомо ложному пути.

Захотелось отвесить себе пощечину: какое отвратительное откровение, и чему обрадовался? Обелить свое имя я не пытался, пусть и полез спасать всех и вся, просто самому хотелось жить. Грехи не смываются ни водой, ни вином, ни благословением жрецов – не освободить меня от них и потомку богов, да и стоило ли? Я к ним прирос и прикипел, без них жизнь нужно было начинать сначала.

Фабиан тоже замолк, отвернулся, уставился вдаль.

– Любуетесь красотами? – поинтересовался я, пожелав избавиться от мыслей.

– Скорее, тоскую о тех, которыми не удалось полюбоваться. – Палкой он снова провел по земле; теперь стало ясно, что рисует карту. Несколько небольших островов, правее – крупный материк, выше – еще острова. – Земли захватывал, предлагал лучшую жизнь, но знаешь что? – Он снова перешел на «ты», и уголок моих губ невольно дернулся. – Я ведь даже не знаю, как живут на других землях. Далеко уехать так и не удалось: сначала был мал, потом, как мать убили, отец запретил, мол, опасно. А потом не было времени, да и столицу без короля оставлять… боялся, что потеряю контроль. Мало ли что произойдет? А тут мне никто слова против не скажет.

– Кажется, некоторые хотят, – возразил я шутливо, – только ты их запугал. Замечал, что они дышать забывают, когда ты входишь?

– Иначе сели бы на шею.

Чуть подумав, я кивнул. Фабиан занял трон юнцом, и вероятность того, что кто-то навяжет ему свои идеалы и цели, была велика. Тем удивительнее, как без верного человека под боком он сумел отстоять границы дозволенного: не растерялся, не дал слабину.

– Я так хочу… уехать, – вдруг признался он. – Уже нет сил видеть их морды, достал этот уродливый замок и зашоренный народ. Вот ты, Эгельдор, где ты был?

– Почти везде.

Фабиан указал палкой на случайную часть очерченного на земле материка и бросил на меня вопросительный взгляд.

– Ателла? Кетрингтон? – уточнил я, пытаясь вспомнить чуть более достоверные варианты карт, что мне доводилось видеть. – Там народ еще хуже, уж поверь. Сплошь чародеи, да настолько уверенные в своей гениальности, что тошно. А ведь некоторые даже снадобье от жара не сделают! Лекари, и то способнее. – Фабиан чуть растянул губы в улыбке, понимающе покачал головой. – Вот тут, – магией я переместил его руку выше, правее, – я впервые встретил виверну, дикую, между прочим. Ниррити, если сравнивать, мила и приветлива. Но на Снеодане одни руины да пески, реки пересохли, люди сбежали, и она, вовремя не улетев, тоже зачахла.

– А… – Фабиан подумал, поводил палкой над землей. – А Офлен?

– Плесень, болота, разорение.

– Тебя послушать, так везде плохо.

Он снова провел рукой по волосам, задержал ее там, опустил голову. Не то взгляд прятал, не то правда задумался, но стало не по себе.

– Потому что от себя не убежишь, – вдруг выдал я, хотя сам ненавидел эту фразу. Тристрам часто повторял ее, пытаясь вернуть меня в Ателлу, но я считал это глупостью. Следовало послушать друга, он ведь никогда не желал мне зла… ну, или не был в том замечен. – И потому там, где я, всегда разруха. А там, где ты, тоска и тревога. Но вот мы здесь, в Тэлфорде, а он цветет и пахнет! Это ли не чудо?

– Это проклятье, – выдохнул Фабиан.

«Да, – нехотя подумал я. – Тут ты прав».

Пальцы Фабиана напряглись, сжимая серебряные локоны, натягивая их, едва не вырывая, и чернильные разводы на тыльной стороне ладони возникли как никогда быстро, почти вспыхнули. Пламя тут же перекинулось на волосы, начав напитывать их, хаотично распространяя иссиня-черные пятна, и я замер, всего на секунду, кажется. Было в этом зрелище нечто поистине божественное: когда что-то чувствуешь даже не кожей – костями, когда перестаешь моргать, чтобы не упустить ни мгновения, и становится так страшно, что ты не бежишь от этого чувства, а упиваешься им.

«О Семеро, да приди в себя!»

Я стащил перчатку, схватил его за плечо, пытаясь вобрать то, что рвалось наружу, но оно отказалось идти ко мне – просто потухло, сжалось в комок и спряталось. Фабиан тут же поднял взволнованный взгляд. Он не просил – умолял опровергнуть то, что только что произошло, а я… не мог. Или не хотел.

– Прошло?

– Да, – подтвердил я, разглядывая чистую седину. Ни одного темного пятнышка.

– Тогда можешь отпустить.

Фабиан кивнул на руку, впившуюся в его кожу. Я медленно разжал пальцы – и ничего не ощутил. Взгляд короля затуманился, будто тот лишился всяких сил, и, медленно встав, он поплелся к замку – по едва видной дорожке, словно по привычке. Я шел следом, держась в