Потомок седьмой богини - Алессандра де Амальфи

– Неужели ты не понимаешь, Эгельдор?.. Привязанности опасны. Если хоть одна душа – хоть одна! – прознает про то, что этот дурачок тебе дорог, это тут же используют против тебя.

– Я смогу объяснить все иначе. – Внутри все трепетало. Я не хотел признавать, что и вправду дорожил Седриком, но тело всегда реагировало первым, не ожидая подтверждения от разума. – Придумаю повод, по которому он нужен живым. Да и если промолчать, прикрывшись личной выгодой, они не сумеют ничего противопоставить. Кто эти черви, чтобы спорить с нами?

– Кто этот червяк, чтобы коршун вроде тебя не желал поскорее его проглотить?

Я понимал, что у меня нет хоть сколько-то осмысленного ответа. Никто. Ничего в нем нет, ничто не прячется за простой, чудаковатой личиной, ничем не ценны дни, что он проводит среди людей. И все же все во мне сжималось и замирало, если я думал, что он этот мир покинет. Как будто бы это ничего не значило для мира – и в то же время слишком много значило для меня.

– Дай мне время.

– Его у меня нет.

Прищурился. Значит, не договорил.

– Но?..

– Но есть совет. – Маркус подошел, навис надо мной, пронзил взглядом – вновь хищник. – Избавляйся от связей. Убивай сострадание. Души жалость, пока она не вонзила в тебя свои мерзкие когти. Только так ты сможешь делать свою работу.

– А если не захочу? – попытался твердо выдать я, но голос все же дрогнул. – Если перестану работать с тобой или с кем бы то ни было еще? Уйду, например, в какую-нибудь деревню, буду лечить бедняков да тыквы выращивать. Или, еще лучше, вернусь в Ателлу.

– Считаешь, там твои чувства будут цениться? – Лицо не изменилось, но в голосе послышалась недобрая усмешка. – Ателла лишь делает вид, что все в ней добропорядочно и богоугодно. Тебя еще ребенком там пытали, забыл?

– Ни на мгновение.

Маркус похлопал меня по спине. Захотелось прогнуться, уйти от прикосновения. Не было в нем ни сочувствия, ни поддержки, для передачи которых оно обычно предназначалось, как будто он хотел втоптать меня в землю, поставить на место – недостаточно опытен и силен, не дорос до мастера.

– Подумай о том, что я сказал. До утра.

Я опустил голову и промолчал. Не хотел смотреть на него, иначе сорвался бы – столько неприятных слов мог сказать, так задеть, как никто другой, но не решился. Прогибался не под весом его руки – под страхом, что не одолею.

Дверь тихо скрипнула, провожая гостя, и я тут же рухнул на постель. После дурманящих трав сон настигал мгновенно, но образы приходили спутанные, неоднозначные. Видел я и пестрые леса, что сверкали жизнью и волшебством, и леденящие кровь туманы, за которыми что-то прячется, и говорящих девоптиц, зовущих в невиданные дали – не то за безграничным удовольствием, не то за скорой гибелью. А утром, проснувшись в холодном поту – ступил-таки в завесу тумана, – я надолго расхотел и говорить, и сверкать, и гнаться за блаженством.

Той ночью граф Седрик Ориелл умер прямо в своей постели: от тихого яда, проползающего по венам, чтобы добраться до сердца и высосать из него все соки. Оставь убийца записку рядом с телом, к ней бы даже не притронулись – почерк и без того был слишком ярким, посыл – недвусмысленным.

Мой почерк. Его посыл.

Я долго смотрел на тело Седрика, не находя слов, пропитываясь гнетущей тишиной, изредка прерываемой рыданиями графини. Тем утром от меня оторвали часть – может, незаметную, но жизненно важную. Обида зрела в самой глубине моего существа, такая горькая, что разъедала изнутри, и такая сильная, что я ощутил себя способным противостоять мастеру. Хотелось отомстить ему, забрать что-нибудь дорогое, и я бы ринулся делать это в тот же миг, если бы не знал, что на свете нет ничего, что было бы искренне ему мило.

На пальце Седрика скромно поблескивало простое кольцо, и я стянул его, чтобы каждый день помнить о своем намерении. Кое-что Маркуса все же волновало. И я найду способ его задеть.

* * *

Я не сдержал нервного смеха. Она действительно считала, что вправе делать мне замечания? Еще бы предложила на привязь сесть – неблагодарному псу на ней самое место.

– Есть претензии, женушка?

– Устанешь слушать, – вздохнула она, разглядывая ногти. – Мне так надоело быть одной, Эгельдор. Чем король настолько милее меня? Чем развлекает тебя? Деньгами?

– В том числе. – Я чуть протянул руку, приказывая толикам магии разобраться с образовавшимся беспорядком. Поморщился, вспоминая, как буквально провел с Иветт весь день, прежде чем оказаться на ступенях храма. Улыбнулся мысли, что едва стал мужем, а уже понимал, почему встречаемые мной богачи оказывались недовольны поведением жен. – Хочешь перебить предложение?

Ив забралась на высокий стол, занимавший большую часть комнаты, и свесила ноги.

– Могу, если это истинная причина. И ты наверняка знал об этом, соглашаясь на предложение короля сыграть роль моего мужа вместо него.

– Вообще-то предложение было моим, – без удовольствия исправил я.

Иветт развернулась ко мне корпусом, закинув ноги на стол. На другом его конце зашаталась колба, потревоженная ее движениями, и я едва успел направить магию, чтобы уберечь утварь от падения. В глазах той, что мне полагалось любить и лелеять, заплескалась влага. Такие перепады настроения настораживали. И как прежде я не замечал, что в ней уживаются двое? Робкая невеста и роковая жена, тихая любительница поэзии и требовательная знатная дама? Впрочем, замечал, но не придавал значения. Почему-то решил, что ее роли в случившемся не было – все внимание отдавал Фабиану, его силе, его боли. Ослабил бдительность. Страшная ошибка, которую, судя по всему, совершали все Верховные. И почему эти неудачливые задницы даже не подумали поделиться полученным опытом с тем, кто шел на задание после них, почему не договорились копить знания и передавать их последователям? Впрочем, может, прежде так и делали, просто я был недостоин их милости.

– Тогда почему ты не со мной? – тихо спросила Ив, приближаясь к моему лицу. Дыхание скользнуло по губам, но она к ним не притронулась. – Почему не нежишься в постели по утрам, не сопровождаешь на встречи и ужины, не разгоняешь фрейлин, чтобы мы могли побыть вдвоем? Почему по ночам прячешься тут, в этой грязной сырой конуре, вместо того чтобы выражать свою любовь?

– Разве я хоть раз говорил о любви?

Ив замерла, но не отстранилась. Лишь взглядом бегала по моему лицу, словно пытаясь отыскать признаки того, что я шучу