Потомок седьмой богини - Алессандра де Амальфи

– Так всегда бывает? – спросил тихо, хоть и не видел никого поблизости.

Фабиан не обернулся. Махнул рукой, не пожелав отвечать. Я приготовился к долгому разговору: понимал, что мог задать ему сколько угодно вопросов – теперь ему точно нечего от меня скрывать, – мог разобраться в том, когда сила впервые проснулась и из-за чего на самом деле проявлялась, мог попробовать заглушить ее, если пойму природу. Но беседу пришлось отложить: Фабиан рухнул, едва дойдя до покоев. Я оставил его отдыхать.

Ноги сами повели к лаборатории, но я не нашел там того, за чем обычно приходил, – безмолвия и одиночества. Моя новоиспеченная жена, безусловно, украсила унылое помещение. И все же от одного вида редких сушеных трав, что сломались, едва оказавшись меж ее пальцев, стало дурно. Случившееся ничуть ее не смутило – она просто отбросила ценный ингредиент, как мусор, и отряхнулась.

– Знала, что ты пойдешь сюда, – неожиданно низким голосом отчеканила она. – Признаться, твои вылазки давно начали меня утомлять.

* * *

Глава 20

Лодинген, 731 год от Седьмого Вознесения

Седрик был тих и меланхоличен, как и всегда, когда речь заходила о делах. Перспектива заниматься чем-то серьезным никогда не привлекала его, хотя он не был глуп – напротив, этот начитанный молодой человек всегда находил, чем меня удивить, пусть и казалось, что я знал обо всем на свете. Сколько давних историй он мог рассказать, сколько стихов читал наизусть! Последние я не слишком жаловал, но его всегда слушал, иначе он смертельно обижался.

Ныне граф Ориелл привык к жизни праздной, размеренной, и после того как стал главой семьи, Седрик не планировал ей изменять. Женился, завел детей, хотя сам еще недавно был ребенком, платил налоги – все как полагалось. И семейным делом заведовал – через силу, но все же, – привлекая внимание все большего количества состоятельных людей.

– Вы закончили? – скучающе спросил Седрик у личного казначея. Я прятался в тени, в углу комнаты, где для таких случаев стояло мягкое кресло. Становиться свидетелем подобных разговоров приходилось весьма часто. – Я устал.

– Разумеется, ваше сиятельство.

Казначей вскочил с места, поклонился и спешно удалился. Я долго держался, но, как только дверь захлопнулась, взорвался: хохот полился, усиленный спутанным сознанием, – комнату мы недавно окурили одной дурманящей травой, привезенной с Бранхолла, – и Седрик ответил тем же, стекая с кресла на пол.

– Фух, я чуть с ума не сошел, – выдал он, едва успевая дышать. – Перед приходом важных дядек лучше так больше не делать.

Он всегда называл их так: важные дядьки, хотя сам был куда важнее и влиятельнее. За непосредственностью и шутками прятался как за стеной, что могла оградить его от взросления и всех тех ужасов, что оно несло с собой: ответственности, необходимости принимать серьезные решения, планирования. В этом мы были решительно непохожи – отсутствие контроля над собственной жизнью лишало меня спокойствия. Но играть я умел, особенно это.

Той ночью я проводил Седрика до покоев, заверил его жену в том, что излечил его от недуга (недавно выдуманного), одарил ее поцелуем в лоб, который она считала благословением, хоть к служению богам я не имел никакого отношения, и отправился к себе. Мечтал, как упаду и забудусь сладким, воздушным сном, в который после загадочного дыма так клонило, как прижму к себе холодную подушку, обтянутую шелком, а наутро проснусь и…

Маркус открыл дверь изнутри, будто я пришел к нему в гости, да еще и так поздно, что он едва сумел поднять веки. Пропустил, заперся, предложил присесть. Я был растерян. Он приставил меня к Седрику почти два года назад, чтобы узнать того как можно лучше и выяснить секреты его семьи: многие считали, что дела вести им помогает нечто извне, какие-то хитрости, лишившие заработка всех конкурентов, которые, собственно, и оплатили дорогостоящий заказ.

– Я обсудил твой последний доклад с заказчиком, и он остался удовлетворен, – заявил мастер, поглаживая оскалившуюся кобру, венчавшую его трость, и хищно ухмыльнулся. – На этом работа здесь окончена.

– Тогда утром сообщу графу Ориеллу, что вынужден продолжить путешествие и покинуть его, – решил я, стараясь скрыть разочарование. – Что они планируют делать дальше?

– Убить. – Просто, ровно, как само собой разумеющееся. Я подавился вдохом. – И это должен сделать ты.

– Ни за что.

Отказ слетел с губ прежде, чем я успел его обдумать. Не стоило так препираться с мастером, ведь он снабжал меня делами лучшего толка, обеспечивал высочайшую оплату и пригодные условия, но одно лишь слово – у-б-и-т-ь – резануло больнее клинка.

– Пусть оберут его до нитки – результат будет тем же, – попытался объяснить свою реакцию я. – Он не станет бороться и упираться, дело ему не так уж и нужно. Чем он мешает?

– Тем, что за его жизнь никто не платил. А за смерть – да.

– Тогда заплачу я.

Маркус скривился, будто борясь с нахлынувшим отвращением. Мои слова разочаровали его, и подтверждать это не было нужды: столь красноречивого молчания, пожалуй, мир еще не видывал. Он медленно расхаживал по комнате: не погруженный в раздумья человек – скорее лев, дающий антилопе пропитаться страхом и подготовиться к путешествию в его пасть.

– Еще раз скажешь подобное… – начал он, но осекся, посмотрел так, что напугал еще сильнее – по-отечески, с жалостью. – Хочешь сказать, я так ничему тебя и не научил? Люди – разменная монета. Одни стоят больше, другие – меньше, и тебя должна интересовать лишь сумма – ни форма, ни узор, ни история. Не надо привязываться к деньгам. Рано или поздно тебе придется обменять их на что-то более ценное или полезное.

– Я все равно не понимаю, что` его смерть способна изменить, – упрямился я, пусть и знал, о чем говорит мастер. – В ней нет необходимости. Ориелл отдаст все сам, если его достаточно напугать.

– Как и ты. Отдашь все за своего недалекого дружка.

– То, что ему не нравятся все эти игры, еще не значит, что он глуп. Может, в чем-то он куда умнее и меня, и тебя.

Маркус хмыкнул. Не всегда я решался на подобные замечания, как бы ни был привычен к его обществу. Со временем я тем не менее креп даже под гнетом его личности – сорняк, проросший через плотно уложенные камни. Я все реже советовался и приходил за помощью, а люди переставали использовать его как посредника для работы со мной, и потому Азиор, возможно, чувствовал себя брошенным – дети уходят, когда получают от родителей все, что они могут им дать, –