Владислав Четырко - Бродяга. Путь ветра

Обтянутая зеленым бархатом коробочка, извлеченная из неприметного шкафа в углу. Внутри — двойной росчерк золота, то ли — крылья, то ли — сложенные ладони, меж которыми многоцветной искрой укрыт камешек.

Мастер смотрел на него совсем иначе, чем на выставленное в витрине — заботливо, тепло, почти нежно.

— Это — «солнечный лед», лимма вирданари, единственное месторождение исчерпано полтора века тому. Такие камни — наперечет. Делал два года, и продавать не собирался… возьмите, возьмите в руки!

Женщина приняла украшение, казавшееся то тяжелым, то легким, в солнечных лучах оно заиграло радугой. И очень явственно представила неспешное течение равнинной реки, и тишину осеннего леса, и сладость ягодников в разгар лета…

— Где бы ни оказался человек, носящий этот кулон, он всегда сможет вспомнить о родных местах — и всегда будет чувствовать себя дома. Наговор составил и накладывал я сам, — задумчиво проговорил ювелир.

— Мне даже неудобно предлагать вам деньги за эту… вещь, — тихо произнесла лесовичка, выкладывая на стол кошель. — Это чудо, а чудо не купишь.

— Да что вы! — не пересчитывая, убрал деньги ювелир. — Для Лиэнн я отдал бы его и даром.

К вечеру все те же четверо вышли к трактиру, где поселилась певица. Им указали комнату наверху — небогатую, но светлую и чистую. Парни, помявшись, остались снаружи. Женщина сняла шапку, поправила косу, постучала.

— Госпожа, позволь занять немного твоего времени, — выросшая в Рэль-Итане лесовичка владела, когда нужно, и тонкостями столичного обхождения.

Лиэнн тряхнула копной волос — лаково-черных от природы. Окинула гостью быстрым, словно порыв ветра, взглядом — и улыбнулась.

— Разве есть господа и слуги среди вольного лесного народа? Садись, сестра, поговорим.

На столе — хлеб, яблоки, тонкая бутыль золотистого вина в соломенной оплетке. Положив коробочку с кулоном на столик у входа и напрочь забыв приготовленную речь, молодая женщина смотрела на певицу, которая выглядела почти как ее ровесница; на самом деле Лиэнн была лет на десять младше, но принадлежала к тем, кто с пятнадцати и до сорока выглядит «на свои двадцать». Она держалась спокойно, доброжелательно, уверенно. С ней хотелось — и, главное, «моглось» — говорить: от стеснения скоро не осталось даже следа.

— Я многое узнала из твоей песни… но не всё, — чуть пригубив вино, проговорила гостья.

— Спрашивай, — Лиэнн поудобнее уселась на стул, подобрав ноги, и оперлась острым подбородком на ладонь.

— Что с ним сейчас? Ты знаешь?

Певица молча взяла яблоко — большое, медовое, с бледно-золотистой кожицей — и протянула гостье. Коснувшись пальцев потянувшейся навстречу руки — прикосновение Лиэнн было легким, осторожным — она спросила, склонив голову набок:

— Рута?

— Да… — внезапно смутившись, кивнула Рэль Тэллани. И добавила: — Он ведь так больше и не пришел.

— Ты уверена? — проговорила Лиэнн с еле заметной улыбкой.

И эхом отозвался в кронах тополей — ветер.

Рута поняла, что получила ответ, и другого ждать незачем, и что со временем она сможет догадаться о его смысле.

— А Мари? — с детской непосредственностью спросила она.

Певица задумалась. Посмотрела на небо меж тополями, улыбнулась чему-то своему и проговорила:

— Это — другая история. Долгая. Сейчас… сейчас, думаю, на Кехате…

Беседа лесным ручьем свернула куда-то, зажурчала по причудливо прочерченному руслу, серебряным всплеском радости омыв подарок («Какая прелесть!.. Он очень теплый и… добрый. Спасибо!» — и детская-детская, счастливая улыбка), — и закончилась неожиданно быстро, вместе с вином и закатом.

Как-то само собою вышло, что все это время Рутка больше рассказывала, чем спрашивала. И только прощаясь, уже отворив дверь комнаты, вспомнила. Замерла на пороге, обернулась и спросила:

— А… что стало с девочкой? С дочерью Яна и Мари?

— А разве ты не догадалась?

Певица откинула челку и улыбнулась, посмотрев гостье в глаза. И Рута впервые толком увидела взгляд Лиэнн.

Серо-синий, внимательный, теплый.

Избегай ветров восточных — болезни Сероземья могут нести они, и грустная песня их сушит душу. Но помни, что без них задохнулись бы от копоти жители ак-торанских предгорий.

Берегись ветров северных, темных и холодных — но не забывай, что без их прохлады плодородные поля Энгвальта и зеленый Рэль-Итан были бы выжженной пустошью.

Радуйся закатному ветру и ветру южному, потому что они приносят тепло и добрый дождь в нужную пору. Но знай, что те же ветра сгубили в морях немало кораблей.

А самое главное — помни, что у настоящего ветра нет постоянного Имени, и невозможно покорить его, или указывать ему — он волен, как сама свобода, но, как свобода без цели, лишен сути.

Среди ветров лишь один откликается на человеческое Имя, и лишь он обладает волей и целью.

То ли оттого, что этот ветер стал однажды человеком…

То ли оттого, что это — человек, ставший ветром.