Владислав Четырко - Бродяга. Путь ветра

Он летел, и тело его пело от давно забытого боевого задора, потому что враг был настоящим врагом, и бой был верным — независимо от исхода. С каждым мгновением гигант словно усыхал, уменьшаясь до размеров обычного человека, а, может, сам Ян, набирая силу, рос?

Нахлынуло и закружило, подхватив, ощущение распыленности. Тысячи лиц с глазами, горящими одинаковым серо-голубым огнем; тысячи рук, так привычно сжимающих оружие; тысячи…

«Вспомни, это уже было с тобой! Было! Не поддавайся!..»

Ян вспомнил.

Содрогнулся.

Представил себе голос и ладонь Настоящего — и, как тогда, вновь собрался, стал единым, целым.

Вовремя. Мгновением позже на полдороге меж скалой и престолом столкнулись двое.

Равных — но лишь по силе; по воле и цели — противоположных.

Это не было поединком мастеров клинка, подобным танцу, — слишком разным был их стиль, да и не сталь была здесь оружием.

Впрочем, и не огневые шары, и не молнии — зрелищное, но простое волшебство магических поединков. Не командование когортами вызванных или сотворенных существ. Даже не свойственные редким мастерам игры чистой, невидимой Силой.

То был бой один на один — но в этом бою свободу обретала мощь, способная испарять моря и полосовать само пространство и время.

Черная рука, ударившая коротко, без замаха, несла безусловную и быструю смерть.

Не донесла, расплескав хаос небытия черными брызгами.

Клинок иссиня-белого света, взметнувшийся в невозможном косом ударе, вспыхнул — и погас, испарив черноту.

И там, где они столкнулись, возникло новое.

Сочетание черного и белого цветов невообразимой чистоты и четкости. Сначала это была точка, затем — круг размером с монету, блюдо, щит, колесо повозки…

Ни ударить, ни укрыться — противники замерли, почти касаясь друг друга. Застыло и все, что окружало их — и оплыло отгоревшей свечкой. Лишь то, что родилось от соударения сил, становилось все более и более четким: символ Равновесия, черно-белый круг, точнее — вихрь, вращался неспешным жерновом, вовлекая в себя все большую и большую часть Внемирья. Вот его край задел скалу с престолом, и в пустоту улетела нижняя ступенька, оставив гладкий, зеркальный срез.

Злорадством сверкнул взгляд врага. Ян не проследил — ощутил его цель: серое, медленно вращающееся лезвие приближалось к утесу, оплетенному знаком.

Вихревой круг замер.

Остановилось само течение событий, заменявшее здесь время.

Исчезло все, что видели и чего не видели глаза, и неведомо откуда хлынул багровый свет закатного солнца…

…Вечером накануне выпуска старших школяров собрали в башне. Завтра, на восходе, в присутствии сановитых гостей, избранного числа горожан Эмми Торинга во главе с бургомистром, всех школяров и, конечно, замирающих от запоздалого волнения родственников, их плащи переменят с синих на серебристые и вручат посохи — знак Силы. Затем проводят к Текучей лестнице, ведущей на пристань: лишь ученик, еще не начавший обучение, способен подняться по ней; лишь зрелый Мастер сумеет сойти. А в Береговом Приюте, куда гостей доставит один шаг сквозь портал, уже готово будет угощение, и до утренней зари не утихнет праздник, и голоса лучших менестрелей нашего времени и времен былых наполнят зал, и польются ручьем и вино, и слезы; зазвучат речи, подобные тостам, и тосты, длинные, как речи…

Но это будет завтра.

А сейчас перед ними лишь трое Мастеров: Вальм Огневед, недавно избранная Предсказательницей Рэйана Тал и Гэйнар, подмастерье покойного Ар Гиллиаса, до времени — по праву ученика — заменивший главу Совета. Светильники в Зале не горели — через западное окно его освещало заходящее солнце, ярое, словно жар плавильной печи. Окно раздалось почти во всю ширь стены, и почему-то не было в нем ни города, ни гавани — только солнце в обрамлении расступившихся в стороны облаков… и море.

Мастера стояли под окном — лицом к ученикам, спиной — к свету, и лиц их не было видно, только силуэты, окруженные сиянием. Тишина, в которую осторожно вплетается — не нарушив, лишь отодвинув, — голос Рэйаны:

— Свет порождает сущее — и в Свет оно уходит. День измеряется по солнцу: начавшись рассветом, завершается закатом, и они — подобны. Так же меряется и жизнь. Вы наполнены Силой. Поступайте мудро, следуя учению, — и закат ваш наступит еще не скоро. Но если Свет, сердце и разум подскажут вам дело, стоящее жизни, — сумейте отдать себя до конца.

Солнечный свет померк, словно приглушенный мягкой занавесью. Одновременно шагнув вперед, Вальм и Гэйнар оказались рядом с Рэйаной. Вскинули руки — и огненной вязью привычных букв-стебельков альвери, даже не рун Высшего искусства, перед ними явилось Слово.

Всего одно, знакомое, повседневное.

Яна, конечно, не было в Зале в то время.

Но что с того?..

…Чего стоит Последнее Слово бездари?

Того же, чего и Слово самого даровитого мага: жизни.

Только, в отличие от волшебников Ордена, Ян мог облечь Силу не в выверенные формулы, но как привык — в образы и желания. Так проще… Но легче ли? Даже когда эти желания — четкие и острые, как лезвие меча, нелегок выбор, повисший на его острие.

— Решать тебе, — Голос был спокоен, но не безразличен.

— Мне, — откликнулся Ян, и неясно было — рад ли он такой свободе.

Помолчал, решаясь, и прошептал:

— Отдаю.

Обруч коротко вспыхнул и исчез.

Взгляд врага — лишенного лица и глаз, но все же способного видеть, — замер, как замерло все вокруг. И взгляд этот наполнен был напряжением, злобой и болью.

Знакомое сияние заливало Внемирье — вотчину вещественных теней и призрачных вещей. И источником этого света был он сам — Бродяга, обратившийся пламенем.

Нет, не пламенем — Пламенем.

Аль-Г'эхт, гнев Настоящего, истинная ярость наполнила его, и он стал…. Кем?

Инструментом?

— Нет.

Слугой?

— Тоже не верно.

Мастером?

— Возможно.

Наверное, просто самим собой.

Смех, сила, любовь, полнота бытия. Ты уже никогда не будешь лишним и никуда не опоздаешь. Нет преград, способных удержать тебя, и запретов, что перечили бы твоей воле. Ты отдал — и поэтому приобрел, отпустил — и принял новое, и даже сейчас, когда бой еще не закончен, есть место для радости, а повод… Да разве он нужен?

Взмах руки, ставшей потоком живого огня, пришелся поперек вихря «равновесия» — и смел преграду, не оставив ни пыли, ни пепла.