Владислав Четырко - Бродяга. Путь ветра

Мастером?

— Возможно.

Наверное, просто самим собой.

Смех, сила, любовь, полнота бытия. Ты уже никогда не будешь лишним и никуда не опоздаешь. Нет преград, способных удержать тебя, и запретов, что перечили бы твоей воле. Ты отдал — и поэтому приобрел, отпустил — и принял новое, и даже сейчас, когда бой еще не закончен, есть место для радости, а повод… Да разве он нужен?

Взмах руки, ставшей потоком живого огня, пришелся поперек вихря «равновесия» — и смел преграду, не оставив ни пыли, ни пепла.

Второй удар хлестнул по базальтовой лапе, пальцы которой потянулись к Мари, — и Внемирье огласил вопль невыразимой боли.

Кай-Харуд вихрем низринулся в бездну, и Ян не стал его преследовать.

Незачем, чувствовал он.

Да и не время — его ждало дело куда более важное.

Мари оказалась намного ближе, чем думалось — всего шаг, и вот уже огонь, бывший когда-то руками Бродяги, рвет призрачную плоть Знака, словно гнилые веревки.

«Не обжечь бы», — мысль мелькнула и исчезла: Ян заметил, что пламя, касаясь Мари, стирало морщины, и тело, теряя ветхость, вновь становилась молодым и здоровым. Вспомнилась строка из Альват-Ран: «Гнев Его и Его любовь — одно».

Он обнял Мари пламенем, на миг слившись с нею, — а отпустив, увидел ту самую девушку, которая так давно и так недавно лежала на расстеленном плаще на поляне у Фориса. Увидел жизнь, красоту — спящую, и сон ее был прекрасен, как и она сама.

— Йиссен… — прошептали в полуулыбке губы.

— Мари, — отозвалось, утихая, пламя.

* * *

Ян стоял во Вратах, осознавая: этот раз — последний. Но не было ни ощущения утраты, ни скорби, ни боли — только покой и свобода, тепло и радость пройденного пути.

Шаг.

Комната — небольшая, но опрятная и светлая, обставленная без роскоши, но с любовью и вкусом. Легкая занавеска чуть колышется, хотя окно и закрыто.

Спящая на кровати девочка — маленькая, но удивительно похожая на женщину, которая дремлет у него на руках.

Ян улыбнулся и сказал, не нарекая, но узнавая:

— Ты — Песня. Ты в самом деле будешь владеть душами живущих — но не во вред им, и без корысти — вовсе не так, как предрекал Безликий.

И добавил:

— Прости, что не был рядом, когда ты родилась, — и что уже не смогу. Берегите друг друга.

Бережно уложил Мари рядом с дочерью. Повернулся — идти навстречу смерти вперед спиной не хотел.

Она оказалась странно похожей на Врата — только не туман там был в этот раз, а зияющая тьма и тишина.

* * *

— Я… есть? — произнес голос, и мгновение спустя, узнав в нем свой собственный, Ян повторил уже уверенно:

— Я — есть.

И в глаза его хлынул океан света, ясное сияние невообразимой силы, но не обжигающее, напротив — целительное после тьмы Внемирья. Он сидел над обрывом у моря, среди золотистой травы, густой и тонкой, как мех неведомого животного. Море тоже было живым — дремлющим в лучах жаркого южного солнца довольным лазоревым зверем. Чуть ниже обрыва — рукой подать — парили, звонко и мелодично перекликаясь, розовокрылые птицы. Слева вдали виднелся лес, знакомый и незнакомый одновременно; вправо до горизонта тянулась цветущая степь.

— Да. Теперь ты есть.

Обернувшись, Ян увидел человека в длинном бродяжьем плаще, только не сером, как обычно; он, казалось, был соткан из того самого сияния — как и снежно-белые волосы, и борода, серебряной пеной спадающая на грудь… а когда Ян сумел разглядеть его лицо — понял, почему оно было знакомым.

— Антар?! — Бродяга вскочил, в два шага взлетел по пригорку и замер, приглядываясь к Кузнецу. Это явно был он, мастер Оружия — и в то же время чего-то недоставало, а что-то — было непривычным. Не хмурились брови, разгладилась без следа лежавшая меж них складка, а улыбка, избавившись от оттенка горечи, лучилась спокойной уверенностью.

— Ты жив? Как ты попал сюда? — недоверчиво спрашивал Ян, сердцем уже зная ответ.

— Как и ты, Йиссен. Дорога привела, — Антар шагнул навстречу, обнял Бродягу. Руки кузнеца не изменились — та же сила, те же мозоли, и тот же запах перегретой стали от одежды…

— Ты пришел домой. Точнее, туда, где встречаются Дорога и Дом. Это место можно назвать порогом. Только ты, не в пример мне, за него еще не ступил.

Ян посмотрел за море — там, в сияющих облаках, прорисовалась кристальной голубизны вершина, подобная взмывшей в небеса волне.

— Решай. Хочешь — иди со мной. Теперь ты сможешь посмотреть Ему в лицо, потому что теперь и ты сам — намного более настоящий, чем был, и взгляд Его будет для тебя благом, а не гибелью. Но если осталось что-то, что держит тебя в Альвероне — путь туда еще не закрыт. Ты уже не будешь магом, но останешься собой. Сможешь пройти Дорогу иначе. И, надеюсь, придешь сюда же.

— Снова решать?

— А то как же? — отозвался Антар, пряча улыбку в бороду.

Ян оглянулся вокруг. Уходить отсюда не хотелось — до боли. Но оставаться здесь, зная, что Безликий не оставит в покое Мари и дочь…

Вздохнул:

— Решиться на смерть было проще…

Антар кивнул.

— Умереть всегда проще, чем жить. Только не для нас такая простота… Думай, Йиссен, времени у тебя — сколько захочешь сам. Я отойду, мешать не стану. До встречи — сейчас или… потом.

Антар встал, отряхивая плащ, — и исчез, просто шагнув в сторону.

Ян сидел на берегу долго… Наверное.

Ведь время здесь не имело власти.

Наконец погладил ласковую траву, вдохнул напоенный жизнью воздух и встал.

Повернулся к вершине и поклонился.

— Спасибо тебе, Настоящий, за Силу и знание, за то, что вел и хранил. За это место — и за дорогу. За Мари — и за дочь. И за то, что я был Пламенем. А больше всего — за то, что тебе не все равно.

Он окинул берег долгим внимательным взглядом — взглядом человека, надеющегося обязательно вернуться. Раскинув руки, широко шагнул с обрыва, и услышал сквозь гаснущий рокот моря и пение птиц:

— Доброй Дороги, Ветер!

Эпилог

…Льатта — вода,

Лэммир — книга,

Лиэнн — песня.

Из «Альверонского Лексикона» Махтура Биджа

Традиции — штука упрямая. Если повелось, что состязание бардов в Кэйм-Батале проходит раз в три года — значит, не в четыре, но и не в два, хотя ярмарка, сопутствующая празднику, не помешала бы городской казне и ежегодно.

Если принято проводить его на Большой площади — значит, и в этом году помост возвели именно там, хотя на Новой Рыночной куда больше места, а гильдия бардов вообще переехала на окраину, ближе к пойменным лугам Поречья. Но ведь и сама гильдия давно превратилась в традицию — наверное, еще с тех пор, когда глава ее стал по совместительству придворным певцом.

(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});