Юлия Боровинская - Лисьи листы

Целых шесть лет прошло, две жены сменилось у него, два романа — у меня. Но когда мне стало по-настоящему плохо — свежий шарм через всю руку, свежий шрам через всю душу — Олег спас меня. Он не утешал, не говорил, что всё пустяки и всё будет хорошо — он просто был рядом день за днем: сидел со мной, разговаривал со мной, спал со мной, водил меня на концерт «Аквариума» и трепался о ерунде. И словно не замечал моих больных глаз, яда, пропитавшего каждую мою фразу, бинтов на моей руке с острым и неприятным медицинским запахом… Он встречал меня после ночной смены и кормил завтраком из укутанной полотенцем кастрюльки, он водил меня по барахолке, заботливо отстраняя плечом спешащих мужиков и настырных теток, а когда я (было, что уж там, было!) срывалась на скандал и указывала ему на дверь, он всегда звонил сам, звонил, пока мы не мирились, и однажды я услышала, что он плачет в трубку. Изменял ли он мне? Возможно. Если быть честной до конца, это никогда не было для меня по-настоящему важно. Куда ценнее казалось то, что Олег действительно любил и хотел меня. И всегда возвращался. Каждый день возвращался с радостью.

Он по-прежнему смотрел долгим взглядом на всех женщин, а я по-прежнему молчала в ответ, когда он говорил мне о любви. Я даже подругам заявляла: нет, нет, он просто отличный любовник, и вообще приятно, когда рядом с тобою такой красивый мужчина. Дура. Я не знала, как мало времени — всего несколько лет — оставалось у нас.

Я и ему говорила: уезжай, если нужно, подумаешь, мне в полночь на смену — не поеду я тебя провожать. А рейс откладывали дважды, и Олег возвращался с аэровокзала и снова целовал меня на пороге, а я смеялась: брось, можно подумать, на войну уходишь!

Он умер в чужом городе, даже не в больнице, хотя приезжала к нему «Скорая помощь», но, как видно, врачам попросту не захотелось возиться с иногородним русским парнем, и он умер на скамейке. 36 лет. Обширный инфаркт.

Его хоронили в закрытом цинковом гробу на нашем степном кладбище — потрескавшаяся земля, дрожащий от жары воздух… И я поняла — что вдовы не плачут, а воют: у них нет слез — только долгий, безысходный, выворачивающий тебя наизнанку крик. И глаза, в которых вечный голод. И невозможность понять, что тело, наизусть узнанное тобою кончиками пальцев и губами, теперь навсегда останется под этим грубым холмиком. Тут — плечи, тут — ноги, и две даты на косом ромбе дешевого памятника…

А за окном шел Олег, широко шагал, собранные в хвост волосы подрагивали на спине. И в его глазах отражалось, что там, куда он идет, жду его я. Другая я. Та, что никогда не целовала фарфоровую фотографию и не скулила, нежно гладя гравированную табличку.

Он немного изменился — прошло уже четыре года. Чуть спокойнее, чуть увереннее, чуть взрослее.  Живой Олег…

Их оказалось немыслимое множество — точек, где всё могло бы пойти иначе. Один жест, одно слово, шаг в другую сторону, пятиминутное опоздание или вовремя догнанный автобус. И мне показывали, показывали, показывали всё это…

Нет, я сейчас уже не смогу восстановить в памяти, что со мной было. Да, я пыталась разбить окошко — оно отталкивало меня, словно толстая резина. Да, я пряталась в дальний угол, сворачивалась там в комок, закрывала голову руками, но вновь и вновь поднималась на дрожащие ноги и шла к креслу. Да, я зубами рвала себе вену на целой, непорезанной руке, но кровь останавливалась и кожа срасталась на глазах. Нет, я не помню, что было еще. Я не помню.

Самое странное, что все попытки вернуться к реальности, той реальности, где Олег был оплакан и — не забыт, нет, но всё же спрятан в тот уголок сердца, где живут самые дорогие воспоминания, к реальности, в которой у меня были чудеса, иные миры и Хитч — совсем по-другому, но любимый, все старания вернуться к самой себе — пережившей и изменившейся — терпели провал. Словно всё, что случилось со мной за последние полгода, было лишь славной сказкой, рассказанной самой себе на ночь, чтобы не плакать слишком сильно и попытаться уснуть. Словно боль никогда не кончалась. И не кончится. Нет.

Мои и чужие ошибки вереницей проплывали в окне, а стоило мне закрыть глаза, как я видела маки. Весенние, нежные, хрупкие степные маки — в один из моих приездов они затопили собою всё кладбище, растеклись по могилам — живые, такие живые…

А за стеклом в адском моем кинотеатре Олег обнимал женщину, которая была счастливой мною. Той мною, которой мне не быть уже никогда.

Глава 2

Говорят, что продолжительная боль не сильна, а сильная — не продолжительна. Но в аду нету времени. Время течет сквозь пространство, время размечено, как флажками, событиями, но в аду есть только безумное бесконечное «сейчас» — всегда на пике боли. Птички и бабочки. Кофе и сигареты. Живой Олег за окном.

Я до сих пор не знаю, каким чудом мне все же удалось выдраться из этого куска янтаря, что спасло меня — мифическое мое везение? та крошечная точка в сердце, куда спряталась память о Хитче? или просто наивное детское упрямство, не позволяющее принять всерьез собственное поражение — никогда?

Это были не мысли, не чувства — глухие потайные внутренние изменения, которые невозможно пересказать словами. Что может поведать нам стрекоза о превращениях куколки — даже умей она говорить?

Я растворялась в боли, я принимала боль, а приняв, постепенно училась прощать ее — себе и другим. И наступила минута (год? век? — времени не было!), когда я поняла: человек за стеклом — не Олег. Олег умер. Не берусь гадать, где и как существует он сейчас и существует ли, но тело его бесповоротно мертво. А тот — за окном — просто похож на него. Похож страшно, мучительно, но так тоже бывает. Он живет другую жизнь и счастлив в ней. Пусть. Глупо страдать оттого, что кто-то счастлив.

И я никогда не была и никогда не стану женщиной, к которой он спешит. Моё прошлое состоялось и минуло. Да, я ошибалась. Но мои ошибки тоже были мною. И я не смогла бы стать другой, потому что стать другой означает исчезнуть вовсе, передоверив собственную жизнь кому-то еще.

…Я же предупреждала, что не смогу об этом рассказать. Просто наступил момент, когда я поняла, простила и отпустила. И улыбнулась сквозь стекло чужому человеку, идущему навстречу своей любимой…

И домика не стало. Не стало вообще ничего — лишь пространство без пола, стен и потолка, в котором стояли мы с Чжуаном.

— Я удивлен, — констатировал он, — Ведь ты прочувствовала, что боль — это тоже удовольствие, что это целая жизнь, яркая и насыщенная до предела, душевная заполненность, эмоции, хлещущие водопадом… И ты отказалась от этого?

— Да.

— И как тебе теперь?