Ника Созонова - Красная ворона

Когда встал вопрос, где мне получать высшее образование, родители предлагали тот же Гарвард — привязанность к брату, несмотря на полную незаинтересованность в моей персоне, не являлась для них секретом. И были удивлены, когда я предпочла Оксфорд. Я ведь не могла им сказать, что от Рина Америка отдыхает уже почти два года, а без него ехать в такую чужую даль бессмысленно. Англия все-таки ближе, да и уютнее.

Учиться было нетрудно. Я выбрала англоязычную литературу — самое увлекательное из того, что имелось. Не то чтобы схватывала все на лету, но сам процесс неизбежной зубрежки не напрягал, даже нравился. Пригодился инглиш, которым родители пичкали меня с четырех лет. К тому же в цивилизованной стране, коей без сомнения являлась Англия, оказалась замечательно развитой фармацевтика: можно было приобрести таблетки, благодаря которым сна хватало три-четыре часа в сутки, а все остальное время оставалось на учебу и развлечения.

Я очень надеялась, что Рину рано или поздно надоест шляться по свету и он вернется домой. Чтобы скорее увидеться с ним, решила сдавать экстерном и вместо пяти лет потратить на обучение только три. (Надо сказать, попотеть и попыхтеть для этого пришлось изрядно.) Последние месяцы, когда Рин уже был в Москве, тянуло домой нестерпимо и спасала только учеба и суточное просиживание в библиотеках.

В университете я ни с кем не сошлась близко — ни с мальчиками, которые видели во мне прилежную серую мышку (как припечатал когда-то Рин, видимо, на века), ни с девочками, для которых даже по прошествии трех лет оставалась чужой. Впрочем, учись я в престижном вузе на родине, все равно не смешалась бы с веселой студенческой массой, имея с ней слишком мало точек соприкосновения. В самом деле: я не курила травку и не жевала "экстази", не прокалывала ноздри и пупок, была равнодушна к политике, слабо разбиралась в современной музыке. Вместо того чтобы пойти на модный авангардистский спектакль — типа "Монологов вагины", бродила вдоль каналов, по подстриженным в полоску лужайкам (высота травы чуть превышала ворс паласа), впитывая обступившую со всех сторон любимую готику — иглистую и сухую, цвета песка в сумерки. Звон ритуального колокола "Большой Том", каждый вечер раздававшийся во дворе Кардинального колледжа, казался милее и панк- и фольк-рока, а главная библиотека тянула к себе каждый день помимо мудрых фолиантов еще и тем, что напоминала огромный готический храм.

Короче, мало того, что мышь, так еще и мышь старомодная. Пропахшая пылью столетий. Синий чулок.

Но отсутствие близких друзей и бой-френда, как ни странно, мало меня тяготило. Гораздо больше, чем одиночество, мучила тоска по чудесам, к которым привыкла с детства. Как ребенок, приученный к конфетам и пирожным и вдруг переставший их получать, ощущает ноющую пустоту в желудке, так страдала и я — от душевного голода.

За неделю до отлета в Москву я позвонила брату на городской телефон. Была уверена, что впустую: его не окажется или поменялся номер. Но Рин снял трубку и даже (о чудо!) обрадовался моему голосу. Тепло поприветствовал, пошутил, пообещал непременно встретить в аэропорту, три раза уточнив день и час прилета.

В аэровокзале я простояла минут сорок, с рюкзаком и двумя сумками. Сначала молча, в радостном предвкушении, потом — подвывая от обиды и разочарования. Городской номер не отвечал, мобильный долдонил о недоступности абонента. Пришлось брать носильщика и такси. Обида перетекла в ярость, и всю дорогу я рычала сквозь зубы: "Козел!", "Самовлюбленный мальчишка!", "Рыжая лопоухая сволочь!!!", заставляя беднягу шофера вертеть шеей и вздрагивать.

Потом звонила и барабанила добрые четверть часа в запертую дверь родного дома. Обращенные к брату эпитеты стали громогласными и окончательно нецензурными.

Тишина. Неужели он разогнал всю прислугу и сам себе готовит и убирает? Да, на Рина это похоже. Уверившись, что домой сегодня не попаду, решила звонить Тинки-Винки. То была крайняя мера — видеть бывшую школьную подругу не хотелось (за все время учебы я послала ей не более трех писем, и от нее получила столько же). Нарочито долго копалась в сумке в поисках записной книжки, медленно ее перелистывала, еще медленней принялась набивать номер. И тут у наших дверей затормозила тачка. Новенький "вольво" выпустил из своих недр Рина.

Я приготовилась высказать брату всё, что думаю о его поведении в целом и отношении ко мне в частности, не стесняясь в выражениях, но он был не один. Ругаться при посторонних не умею, пасую. Тем более при шикарной блондинке, перед которой он услужливо распахнул дверцу. Девица была чудо как хороша: холеная куколка в пушистом нежно-голубом свитерке, заменяющем заодно юбку. Брат кивнул сидевшему за рулем красивому молодому человеку с томным выражением лица, и элегантная тачка уехала.

— О, Рэна! — Только тут он заметил мое присутствие. — А ты что здесь делаешь?

— Как это — что?!

— Ты же завтра должна прилететь.

— Сегодня, — я процедила это слово со скорбной иронией, чтобы он прочувствовал всю темную глубину своего поступка.

— Двенадцатого июля, аэропорт Шереметьево. Так? Двенадцатое будет завтра.

— Двенадцатое сегодня!!!

Рин задумался на секунду, а затем весело хлопнул себя по лбу. Так звонко, что блондинка удивленно обернулась.

— Видимо, ты права. Но и я по-своему прав! Для меня день заканчивается, когда я ложусь спать. А следующий начинается, соответственно, когда просыпаюсь. А так как сегодня я еще не ложился, то для меня новый день — то бишь двенадцатое, не наступил.

— C таким режимом ты должен порядочно отстать от общепринятого календаря.

— Ладно, Рэна, не куксись! Рад тебя видеть.

— В самом деле? Что-то не верится.

— А кто это? — пропела блондинка, переминаясь с ноги на ногу в босоножках на высоченной платформе.

В ленивом голосе не было ни ревности, ни раздражения, лишь налет скуки, да легкое чувство превосходства. При более внимательном рассмотрении девица оказалась не столько красивой, сколько эффектной и стильной. Очень тонкая талия и хрупкие лодыжки, мальчишеские угловатые плечи. В лице что-то птичье — маленький изогнутый вниз носик, круглые глаза с выражением рассеянным и недоверчивым. Красивые и необычные глаза, но совсем неглубокие: дно близко.

— Сестренка. Я ее шесть лет не видел. Но может, хватит топтаться на пороге?

Он подтолкнул нас к двери. При этом демонстративно не заметил моих сумок, и мне пришлось подхватить их самой. Рин не стал возиться с замком, лишь легонько погладил дверь, и она послушно открылась. Мне пришлось прикусить губу, чтобы не завопить от возмущения: я ведь и дергала, и толкала в надеже на забывчивость брата или плохо защелкнувшийся замок, но она, поганка этакая, хоть бы чуть подалась — нет, стояла намертво, как влитая.