Ника Созонова - Красная ворона

— Тише, тише, — наконец разборчиво выдало одно из них голосом брата. — Перестань дергаться, капельницу свернешь.

"Капельница" — слово вспыхнуло и заблестело. Синий и громоздкий, как готический храм, аппарат на колесиках с огромной стеклянной банкой. Его обхаживали те же мутные гуманоиды, а на дне банки распласталась ворона. Из крыльев тянулись тонкие трубки, по которым текло темно-алое, глаза строго впивались мне в лицо, и в них разбегались… разбегались… разбегались круговые волны.

— Я не хотела делать тебе больно, не хотела ранить твою руку, пожалуйста, не надо, я не хочу твоей крови…

Птица распахнула клюв и хрипло каркнула:

— Поздно!

И кто-то невидимый продолжил пластмассовым голосом:

— Поздно. В небе звездно. Трижды крикнул ворон: горе, море, жуть…

Я крепко зажмуривалась, чтобы ничего не видеть и не слышать. Но глюки не уходили. Мечтала зацементировать уши и завесить изнутри глаза…

Лишь когда на лицо откуда-то повеяло прохладой, бред рассеялся.

Это Рин, склонившись, дул мне на лоб. Глаза его были обычные — уставшие и серые.

— Братик, сделай так, чтобы не было так жарко и хреново…

— Не могу, — он покачал головой.

— Ладно, пусть… Только не уходи! Когда ты рядом, очень плохого не случится.

— Я уйду, когда буду уверен, что ты выздоравливаешь. Устроит?

Я хотела кивнуть, но от этого усилия мир расплылся и разбежался.

А когда стал четким и целым, оказалось, что собрался неправильно. Видны были неточности и погрешности, и даже лицо Рина, только что бывшее гладким и ровным, состояло теперь из множества кубиков и пирамидок, неплотно пригнанных друг к другу. В зазорах пульсировало что-то пугающе блестящее.

— Я умру, да?

— Нет. Побредишь и потемпературишь еще день-другой, а потом три недели просто полежишь в больнице.

— Ты врешь. Ты не он, я знаю! — Я потянулась, чтобы толкнуть из всех сил кубическую пародию на моего брата в грудь, но рука упала. — Ты прячешься за его глазами, чтобы пугать меня!

— Все мы за чем-то или за кем-то прячемся, — он снова стал рассыпаться: кубы и пирамидки теряли свои острые ребра, превращаясь в шарики, которые, пружиня друг о друга, закружились в хаотическом танце. — Сознание определяет бытие, или бытие определяет сознание? Наше сознание выстраивает бытие, как летний домик, прячется за его створки и шторки, размещается с максимальным комфортом, вытянув длинные ноги в штиблетах и послав слугу за чаем, или наше бытие взращивает сознание, поливая его, как заботливый садовник, и удобряя компостом из догм, стереотипов и социальных устоев?

Я не понимала его речей, но отвечала, боясь потерять контакт — лучше Рин, даже рассыпающийся и странноватый, чем мутные гуманоиды. До сих пор не знаю, что из вещаемого им тогда было реальным, а что — плодом моего раскаленного мозга.

— Отчего принято считать, что сфера — предел совершенства? Потому лишь, что не имеет начала и конца, является символом бесконечности и абсолютного нуля? Для меня совершенство в движении, в росте, в многообразии. Стоугольник или стотысячеугольник, ромбоэдр, тетраэдр, ромбододекаэдр… Не простота, но бесконечное усложнение. Гиперкуб…

Он сложил ладони, и между ними возникло нечто многогранное, неуловимое, мерцающее.

— Но ведь природа любит простые формы. Солнце круглое, яйцо овальное. Голова у человека почти круглая. Разве не это мерило совершенства?

— Любая простота — лишь составная часть. Мы видим куски мозаики и превозносим их за ясность, доступную нам, но всю картину целиком лицезреть не можем.

— Даже ты?

— Даже я…

Рина гнали из больницы домой. Я слышала, как врачи втолковывали, что мне нужен покой и лекарства, а не его пустая болтовня. Он огрызался. Применять силу не решались — видимо, напоровшись на его взгляд. А может, выгнать мешало то, что ни мама, ни папа ребенка не навещали. Только брат.

Как-то мне привиделось, что бреду по пустыне. Очень жарко, босые ступни обжигает песок и ранят острые камушки. И вот он, оазис, с пальмами и ручьем, за ближайшим барханом. А может, это мираж? Но если и так, спасибо ему: я бы давно уже не смогла переставлять ноги, если б не призрак рая впереди. Рядом бредет верблюд с львиной головой и голосом брата и толкует о вечной игре в домино с Создателем.

— Открываешь костяшки, медленно, по одной, и на каждой — шесть, шесть, шесть, и ты не можешь сделать ни единого хода, ты заранее знаешь, что проиграл, и каждая следующая кость, которую ты возьмешь со стола, будет такой же. А Создатель с ласковой меланхоличной улыбкой будет выкладывать свои кости в причудливом узоре, и все у него сойдется.

— И что тогда делать?

— Не играть. Встать, развернуться и уйти. Только не оборачиваться, чтобы не превратиться в соляной столб. А потом сесть играть с кем-нибудь попроще, чтобы бросить косточку своему самолюбию.

— Эй, верблюд, да ты гонишь!

— Гоню, — он покорно склоняет голову, пряча под мешками век ехидные глаза, и шелестит густой гривой. — А ты знаешь, отчего осенью листья желтеют и багровеют?

— Оттого, что хлорофилл, ответственный за зеленый цвет, разрушается прежде других веществ, — выпалила умненькая девочка.

— Это по-научному. А на самом деле — позаботились творящие разумы. Те, которые тут, на Земле, все выдумывали, экспериментировали и мастерили — команда старичка Йа. Если бы листья просто жухли и темнели, а не расцвечивали все вокруг яркими красками — от лимонного до рубинового — тяжело было бы переносить смерть лета. Та самая осенняя депрессия загрызла бы совсем…

Рин сидит на стуле у моего изголовья. На нем больничный халат салатного цвета (вот откуда у моих гуманоидов мутно-зеленые тела!), благоухающий и чистый до хруста. А выражение лица кислое, словно заставили съесть полкило лимонов.

— В третий раз ты меня утопишь с концами.

— В третий? А-а, ты имеешь в виду Грязнуху, босое и милое детство?.. Но тогда я искренне хотел научить тебя плавать.

— Ты всегда и во всем искренен. Особенно в ненависти. Скажи, что у меня за карма такая — всё тонуть и тонуть?

— Ты Рыба по гороскопу. Вот и плещись на здоровье!

Он ответил небрежно и беспечно, но кислота с физиономии не пропала.

— Слушай, зачем ты здесь торчишь? Я же вижу, как тебя это достало. Шел бы домой, к своим друзьям и подружкам.

— Отпускаешь, да? Мне тебе в ножки поклониться за милостивое позволение или ступни облобызать? Кажется, мы давно договорились: всегда и везде я делаю то, что хочу и считаю нужным.

— Правильно: у тебя плохое настроение — так не парься, испорти его ближнему.