Ника Созонова - Красная ворона

— Отпускаешь, да? Мне тебе в ножки поклониться за милостивое позволение или ступни облобызать? Кажется, мы давно договорились: всегда и везде я делаю то, что хочу и считаю нужным.

— Правильно: у тебя плохое настроение — так не парься, испорти его ближнему.

— Что-то я смотрю, ты слишком бодрая стала. И лопочешь внятно и осмысленно. Может, и впрямь мне пора сваливать из этой осточертевшей до зубовного скрежета больнички?

Я тотчас пожалела о своих словах.

— Нет, Рин, не уходи! Пожалуйста. Мне еще плохо…

— А доктор сказал, что кризис миновал и ты идешь на поправку.

— Не верь ему, он врет. Останься хотя бы на сегодня, ладно?

— Ладно. И без того собирался на всякий случай проторчать и эту ночку. Полсуток недосыпа меньше, полсуток больше — какая разница?

— Спасибо! Скажи, а родители сюда приезжали?

— Ну что ты. У них нашлось с полсотни более важных дел, чем навестить дочь, даже если она трепыхается между тем светом и этим. Впрочем, вру: отец заходил в самый первый день. И все оплатил: отдельная палата, как ты, наверное, заметила, лекарства, услужливые медсестрички. Сервис на высшем уровне! Еще мама периодически сюда названивает, справляется о твоем градусе и тонусе. Разве это не проявление родительской заботы?

— О да. Более чем.

— Неужели, сестренка, ты все еще по ним скучаешь и на что-то надеешься?

— Уже нет. Давно. Ладно, замнем — не слишком полезная для здоровья тема. Слушай, можешь что-нибудь сотворить?

— Что, например?

— Какую-нибудь чудесность. Только приятную. И я от радости сразу поправлюсь.

— Офигеть. Даже здесь меня эксплуатируют! — наигранно возмутился Рин. Задумавшись на пару секунд, смилостивился: — Так и быть! Только это будет экспромт, никаких заготовок я не делал.

Брат развел ладони, и между ними завихрилась радуга, распавшаяся на множество бабочек. Они разлетелись по всей палате — огромные и яркие, тропические, и простые капустницы и лимонницы. Одна из них, переливчато-синяя, уселась на одеяло вблизи моего лица. Казалось, она только что вспорхнула с орхидеи в амазонских джунглях и еще хранит на крыльях и лапках душный и сладкий аромат.

— Здорово! Красота какая…

— Наслаждайся. Хотя по мне — скука смертная. Банально. Подумал: "Пусть будет маленькое, легкое и красивое" — и вот, пожалуйста! Не болей ты, я бы себя не сдерживал и вышло бы круче.

— Вроде гигантских каракатиц или пауков? Нет уж, спасибо!

Рин почесал ухо, на которое присела малиновая красавица с черными иероглифами на кончиках крыльев. Бабочка неторопливо взлетела, а когда он опустил руку, приземлилась на то же место.

— Интересно, какие из дев-трясавиц на тебя набросились… — задумчиво пробормотал он.

— Что-что? Какие еще девы?

— Девы-трясавицы, они же лихорадки. Их двенадцать сестер: Трясея, Огнея, Озноба, Гнетея, Ломея, Желтея… и так далее. От одной горишь, от другой мерзнешь, третья кости ломает. Зловредные такие девки, вроде нечисти.

— На меня не одна набросилась. И озноб был, и жар, и кости ломило. Но больше всех доставала Бредея. Есть такая?

— Раз доставала, значит, есть.

— А ты их пытался прогнать, да? Исцелял меня, пока я в отрубе была?.. — Слезы благодарности навернулись на глаза — от слабости тянуло плакать от малейшего пустяка, а тут такое самопожертвование. (То, что именно по вине Рина на меня набросились несимпатичные и злобные девицы, как-то забылось.)

— Ну, что ты. Я не дурак, чтобы исцелять: тут таких дров наломать можно, — Рин снял с уха щекочущую его бабочку и пересадил на тюлевую занавеску. На ней уже красовалось множество трепещущих ярких созданий. — Стоит заниматься только тем, в чем ты профи. Тебя ведь и без меня неплохо подлечили, верно?

Он ушел рано, пока я спала. И бабочки тоже. То ли вылетели в дверь следом за ним, то ли упорхнули в открытую фрамугу.

Больше за те три недели, что я еще провалялась, брат не появился ни разу. Врачи и медсестры удивлялись: то было не выгнать, а то исчез и забыл родную сестренку напрочь. Я объясняла его отсутствие срочными делами, но они вряд ли верили.

Из больницы меня забирал наш шофер, а дома обрадовались моему появлению лишь кухарка да гувернантка (последняя вряд ли искренне). Рин только бегло кивнул, словно расстались мы накануне вечером.

На учебу в Штаты провожала его я одна. Так он решил. Родители, как можно догадаться, не настаивали, а подружкам он не удосужился сообщить о дне отлета.

— А то набегут еще всей тучей. Слезами вымочат, поцелуями обслюнявят…

Я очень старалась не зареветь. Говорила о пустяках, но интонации то и дело выдавали истинное состояние. Рин при этом вздергивал бровь, и губы его изгибались, но все же проглатывал готовые выскочить ехидные слова, не насмешничал и не издевался.

— Ты хоть звонить или смс-ить мне будешь?

— Буду. Но редко.

— Писать?

— Вряд ли.

— Приезжать на каникулы?

— Ну, это уж точно нет. Что я здесь забыл?

— Меня. Я буду очень скучать.

— Догадываюсь. Но вряд ли ты меня разжалобишь пафосной речью о том, какой скучной и серой станет твоя жизнь с моим отъездом. Учись жить самостоятельно, сестренка, хватить цепляться за мою штанину. Ну, все. Пока!

Он похлопал меня по плечу и развернул в сторону выхода. А сам зашагал к стойке регистрации.

Хотя посадка только началась, и времени еще был вагон.

Ч А С Т Ь 2. ТВОРЕЦ

ПТИЦА ГААДРИ

Из Англии в Россию я возвращалась в самом радостном и нетерпеливом настроении. За все три года, что я там училась, ни разу не выбиралась домой. Не потому, что не хватало денег на дорогу — родители посылали достаточно. Но Рина на родине не было, а больше ни к одной живой душе не тянуло. Зимние каникулы проводила обычно в Альпах, летние — на недорогих средиземноморских курортах.

Брат посылал о себе вести нечасто, как и обещал при расставании. Свой престижный Гарвард он бросил, проучившись меньше года. "Тоска зеленая — совсем как их доллар" — объяснил по телефону, но в подробности вдаваться не стал. Присылаемые родителями деньги (их он не поставил в известность, что положил на учебу) тратил на странствия по Европе и Африке. Полгода назад вернулся домой, узнав, что наш роскошный особняк пустует: папа с мамой решили перебраться в места более солнечные — не то во Флориду, не то во Флоренцию.

Скучала я по нему отчаянно. Часто звонила, писала, но по телефону голос был сух, слова лаконичны. К тому же Рин часто менял номер, не всегда сообщая новый вовремя. На письма же не отвечал вовсе — писал сам, когда выпадало подходящее настроение.