Ника Созонова - Красная ворона

Почувствовав исходящую от меня волну, Рин обернулся и подмигнул.

— Для меня здесь всегда открыто!

Я проглотила гневный выплеск. "О да, для него здесь всегда открыто, я же должна торчать целый час на пороге собственного дома!!!"

Рин двигался быстро и целенаправленно. А я тормозила, глазея по сторонам и не узнавая место, где родилась и провела детство.

— Закрой рот и не пялься! Я тебе потом экскурсию по дому проведу, будет весьма познавательно.

— А сейчас мы куда?

— В студию. Хочу дорисовать одну картинку, Анжелка позирует. И ради твоего приезда планы ломать не собираюсь. Мы еще успеем поговорить! О своей скучной английской жизни ты расскажешь за полчаса, а я о своей, яркой и насыщенной, даже рассказывать не стану — слишком много времени это займет.

"Хамит, как всегда. Кажется, мой братик не сильно изменился за эти годы!" Мысль была радостной, несмотря на укол обиды: замечательно, что он не стал другим — взрослым, скучным и отутюженным, вроде своей детской тени, вылизанного ангелочка по имени Танир.

Студией оказалась просторная комната на третьем этаже, прежде бывшая гостевой. Окно теперь занимало всю стену и часть потолка. Никакой мебели, не считая мольберта. Пол устилал малиновый ковер, круглый, как мандала. В центре узора сплелись в смертельном танце тигр и снежный барс. Картин не было, за исключением недоконченной. Когда я направилась в ее сторону, чтобы рассмотреть шедевр, брат осадил меня:

— Не подходи! Закончу — посмотришь, а пока нельзя. Спугнешь.

Он переминался у холста, ожидая, пока Анжелка разденется. Та совлекла с себя голубой свитерок грациозно и неторопливо. Он оказался единственным предметом одежды. Оставшись в босоножках, похожих на ухоженные копыта, модель устроилась на ковре, положив под локти пару атласных подушек. Левую руку с точеными пальцами пристроила на изгиб бедра, правой принялась пощипывать золотистый виноград, лежащий в огромной морской раковине, как на блюде.

— А ты что стоишь? Присаживайся.

Поколебавшись, я выбрала место подальше от натурщицы. Поискала глазами подушки, но на меня их уже не хватило. Впрочем, ковер был на редкость мягким, с ворсом почти в ладонь.

Разговаривать с Рином в процессе творчества оказалось запрещено — о чем меня тихо просветила модель, сразу после этого наглухо замолчавшая. Из всех звуков остались только редкие междометия творца, да слабое причмокивание при встрече розовых губ с сочными виноградинами.

От нечего делать я принялась внимательно рассматривать упоенно махавшего кистью брата. Он изменился — что бросилось в глаза сразу, еще на крыльце. Худой рыжий подросток с ассиметричной физиономией превратился в привлекательного молодого мужчину. Не красавец, но то, что называется "интересный", "с изюминкой". Волосы потеряли яркость, стали матовыми и уже не торчали дыбом. В левом ухе покачивалась серебряная серьга-иероглиф. Прядь волос, свисавшая на правое ухо, была окрашена в черный, а соседняя в ярко-малиновый. На виске виднелась татуировка желтого цвета — какая-то руна похожая на половину елочки. Лицо заострилось, губы стали тоньше, а крылья носа резче.

Но главное — глаза. С расстояния в пару метров трудно было разглядеть их с точностью, но мне показалось, что процесс разбегания по радужке зеленоватых волн стал непрерывным. Во всяком случае, они искрились. Брат выглядел старше своих лет: не двадцать три, а на три-четыре больше. Но это ему шло, придавая видимость опыта и основательности. Облачен он был в черную вельветовую рубашку и узкие голубые джинсы, небрежно заляпанные краской.

— Я закончил!

Вопль был резким и неожиданным. Видимо, я задремала на мягком ворсе, пристроившись щекой на огромную когтистую лапу тигра, в тишине и тепле, вымотавшись с дороги. Проснувшись, не сразу сориентировалась, кто я и на каком свете — так подействовала непривычная обстановка.

— Ты первая!

Разлепив веки и определив, что обращено это не ко мне, я решила подремать еще пару минут — пока будет длиться процесс восхищения благодарной натурщицы своим портретом. Но раздавшийся визг вышиб из меня остатки сна.

— Это не я! Это какое-то чудовище! Да как… да как ты вообще посмел! Ничего общего!..

Анжелка не просто визжала — она выражала негодование всем телом: и покрасневшим (и враз подурневшим) лицом, и острыми вздернутыми плечами, и вздыбившимися лопатками, и мурашками на ягодицах, и даже ступнями с ярко-синим педикюром, копытами платформ долбившими пол.

"Вот такой бы ее нарисовать, а еще лучше — изваять!" — подумалось мне.

— Столь бурная реакция означает, что получился шедевр, — Рин был невозмутим и лишь слегка посмеивался

— Да ты!.. Подонок, козёл! Чтобы я никогда, слышишь — никогда тебя больше не видела! И номер мой забудь!.. И денег за сеанс мне с тебя не надо… подавись ими! Мазила злосчастный!..

Повизгивая и изрыгая из розовых губок жаб, скорпионов и змей, Анжелка принялась одеваться. Но получалось у нее медленнее, чем раздевание. Видимо, ждала, что остановят — извинениями и поцелуями, охладят обожженное самолюбие. Но Рин не сдвинулся с места. Он не смотрел в ее сторону, любовно подправляя что-то в свеженьком шедевре. Лишь захлопнувшуюся со стуком дверь сопроводил лаконичным:

— Дура.

Я восстала с ковра, разминая затекшие конечности.

— Ну и чем, интересно, она тебя так привлекла?

— Ничем. Она не из моей свиты, не из квартета. Банальная стерва, каких мильон. Но именно с той фигурой, что мне нужна. И выражение глаз интересное — оно-то и подсказало зерно образа.

Я обошла его со спины и с любопытством воззрилась на полотно, вызвавшее такую вулканическую реакцию. Нагое тело модели было передано очень точно. Оно казалось живым и дышащим. Хрупкие лодыжки, очень тонкая талия, изгиб бедра, длинные пальцы… Только пальцы подносили ко рту не виноградины, а гроздь ярких жуков. И не совсем ко рту — к клюву. Поскольку венчало прекрасное тело, со всеми его изгибами и переливами, уродливая птичья голова: то ли грифа, то ли стервятника. Воспаленно-багровая шея поросла редким белым пухом. Клюв был кривой и словно отполированный, а круглые лимонные глаза смотрели подозрительно. Анжелкино выражение было очень похожим, хоть и утрированным.

— Неудивительно, что она так обиделась!

— Тебе не нравится?

Казалось, его мало интересовал мой ответ: вопрос был задан рассеянным тоном, в процессе протирания ацетоном заляпанных краской пальцев.

— Нравится. Но ведь не я послужила моделью, поэтому могу судить непредвзято. Думаю, особенно ее обидело сходство. Не тела — телом ты ей только польстил, но неких внутренних струн. Быть может, пороков.