Михаил Бобров - Висенна. Времена надежды

Спарк поднялся, подошел к столу, сел на лавку. Дверной проем заслонил Майс. Пригнулся, влез.

— Спарк, туманная твоя башка! Зачем же ты дверь выломал? Ночью холодно будет!

Игнат хотел ответить, уже и рот открыл — зашелся кашлем, взявшимся неизвестно откуда.

— Задело? — спросил Рикард, — Майс, в моем вьюке кровохлебка…

— Не… надо… — отдышался наместник, — Просто… укха!.. Кхакая-то… свлочь… лопатой!

Ратин с треском оторвал от рубашки убитого полосу ткани. Протер лезвие, кинул тряпку в очаг, а меч убрал. Прыгнул со стола:

— Тела на мороз, утром повесим на колодезный журавль. В Княжестве — так.

— До Княжества еще как бы не два дня езды… Пограничье тут. Ничье.

Ратин молча отмахнулся. Прибавил:

— Где-то есть тела настоящих хозяев. Их надо сжечь по-людски.

— Я поищу… Кха!.. Дрова, — поднялся наместник, все еще не убирая оружия.

— Я займусь лошадьми, — Ратин выбрался наружу, глянул на звездное небо: словно в глаза злой красавице. Майс отправился следом — заводить лошадей в правое крыло, где конюшня. Расседлывать, кормить, залить воду, да и чистить же: по два коня на каждого из четверки, одному не управиться. А еще и лошади разбойников — этих тоже кормить надо.

Рикард уверенно направился к левому крылу дома:

— Хозяева там… Нет, не ходите за мной. Не надо вам это видеть. Спарк, огонь раскладывай здесь, прямо посередине двора.

Двор прибрали только к полуночи. Пока суетились, носили дрова с поленницы, укладывали бывших владельцев; пока нашли и разбили о закоченевшие тела кувшин с маслом… Потом молча щурились у погребального костра; потом засыпали черное горячее пятно мгновенно тающим снегом — то и дело посматривали по сторонам. Особого сторожа не выставляли. Закрыть добротные ворота оказалось достаточно, чтобы не беспокоиться хотя бы о волках. Стаи сюда не добирались, и дикие звери без помех выли то в отдалении, то в ближнем овражке, то вовсе почти под стенами. Устроив коней, отогревшись и поужинав, ватажники собрались на чердаке над конюшней — там было теплее всего. Пили горячий мед, нагретое с орехами вино. Вполголоса обсуждали взятое на разбойниках железо: ножей много, а меча путного нету. Сдвинули сено, сквозь щели между сухими, пахнущими смолой досками, разглядывали внизу разбойничьих лошадей, делили — кому которого. Рикарду без споров дали лучшего белого жеребца: если б не угадал отраву в напитке, тут бы всем и конец. Спохватились, что поблизости может быть еще часть банды. Раздвинули пару окошек в тростниковой крыше, смотреть на юг и на север. Видеть пока ничего не видели: даже волков. Но с дозором казалось надежней. Около полуночи Майса и Рикарда уложили спать возле теплой дымовой трубы — чтобы утром на дежурстве были свежие. Ратин сторожил северную сторону, Спарк южную — там оставался ХадХорд, где парень провел наместником положенный срок, пять лет. Где встретил Иринку… и где Иринка от него ушла. Что ж, не мог иначе с ней поговорить, наместник хренов?

— Как ни пытался выскочить из колеи, а прожил именно в ней… — тихонько, сам себе проворчал Игнат, — Понял теперь, как оно бывает «под давлением обстоятельств?» Получилось, я же Ирку совсем не искал — я ее просто ждал. Ну и дождался! Правда, и заняться было чем…

От дымовой трубы вполголоса отозвался Майс:

— А какой ты судьбы себе хотел?

Зашуршало сено: лучший ученик Лотана перевернулся на спину и продолжил:

— Ты представь себе жизнь в целом. Судьбу как изделие. Например, ты мастер, и хочешь сделать хороший щит. Или прожить хорошую жизнь. Жизнь в целом, понимаешь?

— Семь действий в пьесе той… — мотнул головой ошеломленный Игнат:

— Ребенок, юноша, любовник… Солдат, отец, мудрец, покойник…

— Ну! — кивнул головой Майс (сено зашуршало опять) — Ты же все понимаешь! Вот разметь по восьмеркам, или около того… Ну, как я прикидывал, в восемь лет выйдя из детства: вот, буду восемь лет учиться у мастера, дважды восемь — дом и семью строить, и в это время упорно заниматься не смогу, буду только держаться на какой-то одной высоте, опыт набирать. Потом еще восемь лет оттачивать искусство, а потом уже смогу учить по-настоящему.

Игнат удивленно почесал затылок:

— Ты и правда о таком в восемь лет думал? И ты на столько лет вперед размечал жизнь?

Майс покосился на умиротворенно сопящего Рикарда:

— А иначе как вот он выдержит восемь… или четырежды восемь? Ведь тут — как повезет! Словом, столько лет обучения на Седого Мага? На высшее посвящение? Во имя чего он будет тратить столько сил? И времени? Только в том случае, если эти восемь или сколько там лет ложатся в общую картину судьбы!

Ратин шумно выдохнул. Спарк молчал, и Майс продолжил:

— А разве у вас не так? Да у нас ведь только об этом и говорят. Ну, о судьбе там, о жизни, как прожить, как построить…

Правда, сообразил Игнат, в школах у нас потому и тошно учиться, что не знаешь, для чего. Опять же, если с детьми часто говорить о компьютерах, к восьми годам они вполне умеют их включать. Хоть Сергеева брата вспомнить. Игрушку какую уже и сам запустит. А если говорить о судьбе… Дети не знают еще, что такое судьба. Скажи им, что судьба — дело хорошее, радостное и почетное — поверят… Самое смешное, что она после этого действительно будет хорошей, радостной и почетной. Дети верят искренне, а против искренней веры мало что может устоять…

Атаман поправил тюк, на котором сидел.

«Если говорить о судьбе — да и думать о будущем хоть сколько-то всерьез» — вздохнул Спарк — «Так ведь и родителям тогда придется поменьше трепаться о шмотках, пиве да футболе… А кто ж такое занудство выдержит?»

— Не знаю, как ты о судьбе, — подал голос Ратин и тоже захрустел сеном, не хуже своего жеребца внизу, — А судьба о тебе явно заботится. Вот, хотя бы, когда ХадХорд брали. Ты все не говоришь и не говоришь, а удивительно же: как ты уцелел на стене?

На рубленой стене постоялого двора Тигренок не заметил ничего необычного. Насторожили его приоткрытые — а не запертые, как стоило бы — ворота. И дыма над очагом не было — а холодно, должны топить постоянно.

Вместо дыма над крышами взлетела стайка ворон. Тигренок выругался, поняв, что двору конец. Дернул повод и направил коня к балке — по хорошо протоптанному следу. Прошло десятка два лошадей — насколько сын тысячника мог разобраться в отпечатках подков.

На дне овражка его поджидали. Двое верховых в чешуйчатой «караценовой» броне, которую носили северяне, подданые Великого Князя. Оружия они не доставали, и потому Тигренок тоже за саблей не полез. Но коня остановил поодаль.

— Кто такой?

— Сын великого тысячника, Виргенгаард Шаэррад Кориенталь. Назовитесь!