Михаил Бобров - Висенна. Времена надежды

— Госпожа Алиенора, дочь великого боярина Хмары, с сопровождением!

Тигренок опустил голову на левое плечо, а руку на эфес:

— И который из вас… госпожа?

Такой попытки ограбления ему еще не встречалось.

Воины побагровели не сразу: не могли понять, за кого мальчишка их принял. Зато, когда сообразили, сабли рванули слаженно, и коней двинули разом.

— Стоять! — звонко крикнули слева, прямо над ухом Тигренка. Сын тысячника и не хотел, а повернулся: голос принадлежал девушке.

Госпожа Алиенора выехала из-за поворота оврага:

— Убрать оружие! Все! Ты, господин Шаэр…рад, тоже!

Мужчины остановили коней. Алиенора подогнала вороную кобылу, обернулась:

— Лиса! Лисица! Где там тебя носит?!

— За двором смотрю, как велено, — обиженно отозвалась вторая девушка, — Сами же приказали, госпожа… — из-за поворота выступила рыжая кобыла, а на ней в мужском седле эта самая Лиса. «Рыжая ли?» — подумал Тигренок, но Алиенора и служанка кутались в дорожные бурые плащи. Не то, что волосы — сложение оценить было трудно.

— Примите мои извинения, — сын тысячника прижал руку к груди и поклонился сперва боярышне, потом обоим стражникам:

— Меня уже раз ободрать на этой дороге пробовали. А госпожи я сперва не увидел.

Одинаковым движением воины вбросили в одинаковые ножны одинаковые сабли.

— Что на двор не заехал? — пробасил левый.

— Боюсь, — просто ответил Тигренок. — Дыма нет, ворота не заперты, вороны жируют. Там, видать, и живых уже нету.

— Мертвых бояться нечего, — отрезала Алиенора, — Ночевка по морозу страшнее.

— Не сожгли двор, вот что подозрительно, — объяснил Тигренок, а воины согласно кивнули. — Ежели б просто перебили владельцев, так и хату с дымом — чего жалеть? А двор цел.

— Думаешь, вернутся сюда?

Тигренок пожал плечами.

— Госпоже надо согреться и умыться! — пискнула Лиса. Второй стражник повертел головой, рявкнул:

— Ты знай, смотри за округой!

Обернулся к Тигренку:

— Поехали, сын тысячника. Брат останется с женщинами, а мы посмотрим, что внутри.

Внутри оказалось гадко. Выжженная проплешина посреди двора, наскоро забросанная снегом: жгли трупы. Еще семь тел мерзкой гроздью обвесили колодезный журавль.

— Вашей госпоже такое видеть не стоит, — выдавил Тигренок. — И воду из колодца тоже не надо брать — растопим снега.

Стражник выдернул нож, скатился с седла, махнул призывно: айда! Устремившись за ним, сын тысячника оказался сперва в конюшне — и готов был клясться: еще утром в ней стояли те десятки лошадей, что оставили следы через овраг, и дальше на север. Может, разбойники вернутся к вечеру; а может, просто не хотели выдавать себя огромным пожарищем, далеко видным в открытой степи.

Потом перешли в общий зал. Против ожидания, очаг не был загажен, а неподъемные лавки и стол — не сожжены. В левом, жилом крыле, двери комнат оказались выворочены, сундуки и половицы изломаны — ясно, искали тайники. На полу знакомые бурые пятна. Тигренок понял, что хозяев пытали и убивали именно здесь, сплюнул и пошел на двор.

Колодезного журавля опустили, веревку перерубил один из стражников — сын тысячника пока не различал братьев. Девушек проводили в общий зал, где боярышня не чинясь занялась очагом. Лиса побежала по двору набрать чистого снега. Один брат поднялся наверх — стоять на страже; и тотчас обнаружил на чердаке конюшни пролежанные в сене места возле двух нарочно устроенных щелей: смотреть на север и смотреть на юг.

А Тигренок со вторым воином, пыхтя и яростно ругаясь, разволакивали кучу убитых. Вороны пировали недолго, и тошнило не так сильно, как можно было опасаться. Все семеро мужчин погибли в бою: один лишился кишок, получив лезвием поперек живота; второй убит ножом в глаз; у третьего сломана шея; двое зарублены с седел — клинок упал на плечо и по спине зашел дальше, чем по груди, как никогда не бывает, если бойцы одного роста. Шестой сломал спину, а седьмой… Седьмой был убит страшным ударом-росчерком, сверху донизу. Такой удар Тигренок уже видел.

— Людоед!

Стражник обернулся:

— Разбойник по прозванию Людоед?

Тигренок сглотнул и помотал головой: понимай как хочешь. Воин выдохнул:

— Утварь с жилой половины сгребем, да дрова. Спалим эту гнусь… Хорошо, сено осталось. Без коней нам здесь точно крышка.

— А что госпожа ваша в такую даль, да таким непутем? И вас двое только?

Охранник крякнул, размахнулся и швырнул тело в кучу.

— Да… Вышло так. У ее отца с южанами немирье. Вот что…

Что тут еще объяснять! Вся дружина на стенах, дочку через потайной выход, с ней пару лучших… может, был и десяток, да растаял по пути, задерживая и отводя со следа погоню… Вот и заводных коней с ними нет…

— Можешь сказать, куда едете? Вдруг нам по дороге?

Дальше по дороге открылся еще один постоялый двор. Братство постояло на бугре, приложив ладони козырьком, помотало головами… И согласно повернуло коней к сломанному дереву. Молний среди зимы можно было не опасаться, на дрова сухой дуб вполне годился — а драться на еще одном дворе с еще одной бандой — да ну его в туман!

— Вот доедем до княжеских земель, тогда и будем доверять трактирам… — выразил общее мнение Ратин. — А тут пограничье. Не знаю, кого и бояться. Местная знать — кто три весны в остроге удержался, тот уже зовет себя паном-боярином…

— А наедут нас в открытом поле?

— Некому, — буркнул Олаус, — Ни живой души не чую.

— Огня дашь?

— Немного. Тут силу растрачивать жалко.

Спешились. Коней положили кругом. Укрыли потниками. На которых потников не хватило, укрыли запасной одеждой. Пропахнет — выстираем; а без коня в степи хоть сам умри — быстрее отмучишься. Кони весь день шли легче: чуяли под ногами дорогу, снег был не такой глубокий. Да и высоких трехногих вешек сохранилось не в пример больше. Заводных меняли чаще. По всем этим причинам, отмахали вдвое против вчерашнего, и не хотели оставаться в ничейной пограничной степи даже на одну ночь. Еще и потому, что к восьми лошадям Братства добавились семь разбойничьих; стало быть, и овса теперь уходило вдвое, и чистить-расседлывать-поить приходилось во столько же раз больше. Повезет — так до следующего вечера полагали уже войти в Тенфиорт, первую княжескую деревню.

— Это тебе не по Тракту, по камню, по высокой насыпи, — ворчал Ратин, укладываясь:

— Как открыли Тракт, камнем выложили, подняли там мосты через мелкие речки и сделали паром через Ледянку, так и оборот каравана ускорился. Где-то шесть дней против каждых восьми… Помнишь, Спарк, того хлебовоза?

Наместник прикрыл глаза и увидел толстого, ворчливого, всегда недовольного, Шкевича ван Санта, торговца зерном и мукой. Как-то раз тот довел таможенного сборщика до белого каления, и до жалобы самому наместнику. Спарк смотрел-смотрел на тараторящего купца, не ухватывая сути. Наконец, махнул рукой: