Смерть октановых богов - Юрий Владимирович Харитонов

— Я узнал его, — Озимов не слушал, его взгляд блуждал по потолку, где тени сгущались в зловещие узоры. Пот струился по лицу, капли блестели в свете лучин, стекая тонкими дорожками. — Узнал и его, и шрамы. Ему было холодно — и мне становилось холодно. Ему было больно — и я чувствовал боль. Я дрожал, потому что дрожал он. Он был мной… тем мной, что прячется в обрывках воспоминаний. Страшных, чёрных, которые я тут же забываю. Я спросил, оглядываясь, боясь, что Черномор подкрадётся из тьмы: «Откуда шрамы?» А он… тот Руслан… посмотрел на меня — удивлённо, затравленно — и переспросил: «Ты что, не знаешь? Забыл?» — «Забыл», — кивнул я. И он зашептал, тихо, озираясь, точно заговорщик: «Главное, чтобы Черномор о них не узнал. Понял? Чтобы этот сукин сын не пронюхал про шрамы и не доложил Кизляку! Ты понял?» Я пожал плечами: «Почему?» А он сказал странное, совсем странное: «Потому что ты получил их здесь!»

Тишина в подвале стала густой, как смола. Лучины потрескивали, бросая дрожащие блики на стены, а ветер за дверью выл, словно оплакивая что-то давно потерянное. Сова смотрела на Руслана, и в её глазах плескался холодный, острый страх — не за себя, а за то, что крылось в этих словах, в этой тьме, что медленно раскрывалась перед ней.

— То есть все эти шрамы — из «Приюта забытых душ»? — Софья нахмурилась, её голос дрожал от смеси недоверия и тревоги. — Но как? Ты же никогда не покидал Юрьева-Польского? Я ничего не понимаю…

— И я, — Руслан мотнул головой, и его волосы, влажные от пота, прилипли к вискам. — Я всегда думал, что родился в Юрьеве, жил там… А того мальчика — себя — я тогда прогнал. Послал подальше, чтобы не путал. И не вспоминал его слова, пока… пока не началась эта болезнь.

— Кома? — уточнила она, вглядываясь в его лицо, освещённое дрожащими огоньками лучин.

— Болезнь, — твёрдо поправил он. — Я чем-то переболел, и во мне что-то… сломалось. Или родилось. Смотри!

Он медленно вытянул руку из-под одеяла, и Сова наклонилась ближе, щурясь в полумраке. То, что она увидела, заставило её тихо ахнуть.

— Я могу управлять шрамами. Видишь? — И правда: круглый шрам на сгибе локтя, ещё недавно глубокий и чёткий, почти исчез. Осталась лишь тень, слабый намёк на былую рану. Но как? Полчаса назад она сама обтирала его тело, и все отметины были на месте — выпуклые, грубые, живые напоминания о прошлом.

— Можно? — Софья, не скрывая волнения, потянулась к одеялам. Руслан коротко кивнул — он знал, что без этого не обойтись. Она рывком откинула ткань и замерла, прикрыв рот ладонью. Перед ней лежал ребёнок — хрупкий, голый, беззащитный. И шрамов не было. Ни единого. Лишь бледные пятна, точно кожа там никогда не знала солнца. Даже крестообразный рубец на животе, что заменял пупок, растворился, оставив гладкую, пугающе чистую поверхность.

— Сума сойти… — выдохнула Сова, её голос дрожал от изумления и какого-то первобытного страха.

— Точно, — эхом отозвался Руслан. Он закрыл лицо руками и мелко затрясся, будто ужас, что копился в нём месяцами, наконец прорвал плотину.

— Ну-ну, — Софья решительно придвинулась к нему, обхватила худенькие плечи и притянула к себе. Мальчик дёрнулся, попытался вырваться, но она лишь крепче сжала объятия, прижимая его к груди. — Мне всё равно, какой ты! Странный или нет! Я здесь, с тобой. Видишь?

— Но я всё ещё не знаю, кто я! — всхлипнул он, и его голос сорвался в отчаянный писк. — Не знаю, откуда шрамы! Почему могу их убрать! Где родился, когда… Мои ли родители Ирина и Григорий Озимовы? Я теперь вообще ничего не знаю! Что мне делать?!

Сова замерла, глядя в его заплаканные глаза. Лучины трещали, отбрасывая на стены длинные тени, а за дверью ветер выл, точно оплакивая их обоих.

— А давай спросим у тех, кто знает наверняка? — тихо предложила она, и в её голосе проступила стальная решимость, холодная, как лёд за стенами подвала.

— У кого? — Руслан поднял голову, и его глаза, полные слёз, блеснули в тусклом свете лучин, как два осколка стекла.

— У нефтяников, у кого ж ещё! — Софья чуть наклонилась к нему, её голос звучал твёрдо, но с ноткой затаённого огня. — Они же с Кизляком и Черномором заодно были, верно?

— Ага, — кивнул он, вытирая щёку тыльной стороной ладони.

— Ну вот, значит, должны что-то знать, — заключила она, и в её тоне проступила холодная уверенность, будто она уже видела перед собой путь сквозь эту тьму.

— Наверное… — протянул Руслан тихо, почти шёпотом. Мысль о том, что можно выведать правду о своём прошлом, зажгла в нём слабую искру. Он затих, задумавшись, и дрожь, что сотрясала его тело, постепенно улеглась. Сова лишь молча гладила его по голой спине, чувствуя под пальцами тепло его кожи, ещё хрупкой, но уже оживающей.

— Ты, главное, выздоравливай до конца, — сказала она, глядя на него с мягкой, но непреклонной решимостью. — А потом пойдём и спросим. Вот увидишь, всё проще, чем кажется. Сто процентов! Инфа — сотка, говорю тебе!

— Правда? — в его голосе мелькнула надежда, тонкая, как первый луч в предрассветной мгле.

— Ага! — Сова улыбнулась, чуть прищурившись. — Давай-ка накатим по шампусику за Новый год, а заодно… за тебя. Чтоб ты всё-всё вспомнил, а?

— А шампусик — это что? — осторожно