Смерть октановых богов - Юрий Владимирович Харитонов

Макаренко кивнула, пытаясь припомнить хоть одну без яда в чёрных крыльях. В вологодских лесах таких не встречалось.

— А до того они — гусеницы, верно? — продолжал он.

Она снова кивнула, и в груди шевельнулось нехорошее предчувствие.

— Вот… Прежде чем стать бабочкой, гусеница прячется в кокон. И там… болеет? Нет, перерождается. Но для нас это выглядит как болезнь. Организм ведь меняется — сильно, до костей. Можно это так назвать?

— Наверное, — неуверенно согласилась Сова, глядя на него во все глаза.

— И со мной… — Руслан замялся, подбирая слова. — Я не знаю, что это. Впервые такое. Как рассказать? Кому?

Тени от лучин плясали на его лице, делая его черты резче, старше. В подвале повисла тишина, нарушаемая только слабым потрескиванием печки да далёким воем ветра за стенами. Софья смотрела на мальчика, и ей вдруг стало холодно — не от сквозняка, а от того, что крылось за его словами. Что-то необъяснимое, тёмное, как те шрамы, что покрывали его тело.

— А ты скажи, — Софья выпрямилась, сосредоточив взгляд на мальчике. Её глаза, тёмные и внимательные, поймали отблески лучин. В любой другой день такие слова могли бы заставить её руку метнуться к «Кедру», но два стаканчика шампанского размягчили её, точно воск под огнём. После месяцев заботы Руслан стал ей почти братом — от него не веяло угрозой, и она не ждала подвоха. — Расскажи мне, а там решим, стоит ли говорить ещё кому-то. В крайнем случае я тебя просто пристрелю. Но обещаю: мучить не буду. Я не такая, как чужие, — у меня милосердия побольше.

— Ну, спасибо, — Руслан слабо улыбнулся, уловив шутку в её тоне. — Буду знать, если что.

— Обращайся, — Сова кивнула и легонько взмахнула рукой, словно подталкивая его к рассказу.

Мальчик замолчал, уставившись в потолок, где тени сгущались в чернильные пятна. Лучины отражались в его глазах крохотными огоньками, а вскоре и лицо покрылось россыпью искр — пот выступил на коже, крупные капли блестели, как звёзды в ночном небе. Он напряжённо молчал, будто каждое слово приходилось выдирать из глубины. Софья плеснула себе ещё шампанского, слушая его хриплое, неровное дыхание. Казалось, он так и не решится, но наконец Руслан шумно втянул воздух и заговорил — тихо, почти шёпотом, словно боялся, что стены подслушают:

— Это началось ещё там, в «Приюте». Когда этот зверь… этот рыжий клоун… пытался забраться ко мне в голову. Вот сюда, — он ткнул пальцем в висок, и его рука дрогнула. — И у него получилось. Ты мне веришь?

Сова кивнула, не отводя глаз. Она помнила долгие разговоры с Михаилом после того, как они вырвали детей из лап Черномора. Его рассказы леденили кровь — даже у неё, привыкшей к жестокости этого мира, по спине бежали мурашки. Прохоров говорил о том, как Черноморов превратил одну из церквей Горицкого монастыря в Переславле-Залесском в жуткий лабиринт — ловушку для детских душ. Там он ломал их разум, заставляя видеть кошмары наяву. Спроси любого из «Приюта забытых душ» — каждый вспомнит, как оставался наедине с Черномором в том Храме, и тени в углах оживали, превращаясь в ужасы, от которых не спрятаться. Он властвовал над детьми, даже будучи за сотни километров, — его воля, точно невидимые нити, держала их в плену.

Софья своими глазами видела Ваню — подростка, чей взгляд был пустым, как мёртвое озеро. Он не мог вырваться из пут Черномора, из убеждения, что тот рядом, что накажет за любой неверный шаг, за ослушание его приказов или воли Ордена нефтяников. Ваня умер с этим страхом в сердце, хотя Черномор был далеко и не мог дотянуться до него физически. А она, Сова, стояла рядом и ничем не могла помочь — только смотреть, как он угасает, задушенный призраком чужого разума.

— Он тогда забрался ко мне в голову, — продолжил Руслан, и его голос дрогнул, словно тонкая струна, готовая лопнуть. — Было больно… и жутко. Он показывал мне кошмары: волколаки рвут меня на части, или… вот тут, — он ткнул пальцем в грудь, туда, где сердце билось под рёбрами, — из меня вылезает тварь. Огромная, страшная. Представь, она жрала меня изнутри! А ещё был лабиринт… бесконечный, холодный. Я бродил там годами, гнил заживо — вот здесь, здесь и тут, — он провёл ладонью по руке, животу, шее, будто указывая на невидимые раны. — Искал людей, чтобы помогли, чтобы вытащили этих белых червей, что ползали под кожей. Но находил только зверей — голодных, с горящими глазами. И колючие кусты, корявые, как мёртвые руки. Они цеплялись за меня, но спасали от клыков. И там… там я впервые увидел себя. Понимаешь?

— Нет, — Сова покачала головой, её взгляд застыл на мальчике, а в груди похолодело.

— Ну… — Руслан замахал руками, пытаясь вылепить из воздуха свои видения. — Я вышел на поляну, а там — мальчик. Голый, скрюченный, будто от боли. Я подошёл, коснулся его плеча. Он вздрогнул, затрясся, и я понял — он плачет. Сказал ему: «Не бойся, я не обижу». А он ответил: «Я тебя и не боюсь». Представь? Заговорил, взаправду! Потом встал и добавил: «Я боюсь не тебя, Руслан. Я боюсь его. Ты его знаешь». И я знал. Это был Черномор. Его там все боятся… даже тот мальчик. И тут луна выплыла из-за туч, осветила его лицо. Представь? А лицо — моё! Точь-в-точь! И шрамы на его теле… они вспыхнули, как угли, все мои шрамы! Это был я, Сова! Я!

— О них я и хотела спросить, — быстро вставила Софья, будто боясь, что он замолчит, унесёт тайну обратно в глубину. Её голос дрожал от нетерпения. — Откуда эти