Испивший тьмы - Замиль Ахтар

Антонио встал со мной рядом с аркебузой в руках и еще одной за спиной. Я швырнул на землю свою незаряженную, взял оружие из его рук и продолжил стрелять в паладинов.

– Пожалуйста, не надо! – молили они. – Спаси нас, Архангел!

Антонио их добивал. Бал и несколько человек из Компании вернулись с чанами масла. Его вылили на тела, живые и мертвые, и все подожгли.

Вой червей смешался с людскими криками. Мы залили маслом все что могли, пока не окружили все жарким огнем, создав линию защиты против червей.

Некоторые пытались перескочить через пламя – и все равно загорались. Их вопли стали пронзительными, и вскоре оглушительный вой червей превратился в хор. Но если хоть один выберется и проживет достаточно долго, чтобы проникнуть внутрь замка…

– Спалить весь проклятый замок, – приказал я. – Сровнять с землей.

– Но как же Крум? – спросил Тревор.

– У нас есть три других форта, чтобы его встретить. Немедленно начинайте эвакуацию!

Я обернулся и посмотрел на замок. Кто-то наблюдал за мной, стоя у окна на самом верху.

То была моя дочь, черный шарф скрывал ее волосы. Она пристально смотрела на меня. Из-за дыма я не мог быть уверен, но готов поклясться – она даже усмехалась.

22. Михей

Я проснулся в спальне замка, окна были затянуты плотной завесой ночи.

На другой стороне кровати спала Лунара. Мелоди с бледным в призрачном лунном свете лицом устроилась между нами.

Я протер глаза. Взглянул снова – на другой стороне кровати спит Мара. Между нами улегся Принцип.

Я умер и вернулся в столь отдаленные время и место, что принял их за сон. Но теперь я понял – та жизнь была сном. А эта жизнь – реальностью.

Или, может быть, и та жизнь, и эта реальны.

Или обе они были сном.

– Мирный человек, – шепотом произнес я.

Голова отяжелела под грузом другой жизни, такой наполненной. Едва я опустил голову на подушку, как меня снова охватил сон.

Меня разбудила Мара.

– Благодарение Архангелу, ты наконец-то проснулся. Я принесла тебе рагу… что-то вроде.

Сев за стол, я попробовал то, что она принесла. Никакого перца, тимьяна, шафрана, тмина. Даже соли или лепешки. Все равно что есть воду.

– Эти помои приготовил слепой евнух? – спросил я.

Мара посмотрела на меня с удивлением:

– Михей… Я не понимаю, что ты говоришь.

Я говорил на сирмянском. И все мои мысли тоже были на сирмянском. Пришлось заставить себя думать на крестейском.

– Очень вкусное теплое блюдо, – сказал я на крестейском. – Спасибо, что принесла.

Принцип пожирал свою порцию, как волк, проливая жидкость мимо ложки и на рубаху.

– Принцип, где твои манеры? – сказал Мара. – Проливаешь столько же, сколько ешь.

Он стал есть помедленнее. К чести мальчика, он чаще слушался, чем наоборот. Мелоди в его возрасте отличалась упрямством.

Мара села перед своей миской. Шепотом прочитала молитву, потом зачерпнула рагу.

– Ты проспал целый день. А глаза под веками все время двигались. – Она пригубила рагу. – Честно говоря, я подумала, что тебя отравили. Что Крум испугался твоих способностей и решил от тебя избавиться. Я устроила сцену, за которую мне теперь стыдно. Но ты жив… и говоришь на каком-то странном языке.

Я отпил древесного пива из кружки.

– Это просто сирмянский.

– Так ты, оказывается, знаешь сирмянский?

– Он сошел на меня вместе с манной, среди всего прочего.

– Ясно, – улыбнулась Мара. – Тебе нужно набраться сил. Ешь. Поговорим об этом позже.

Мне был дан великий дар. Судьба дала мне возможность растить дочь. Смотреть, как она расцветает и как выбирает собственный путь. Умереть, держа ее за руку.

Если бог существует, это должен быть Саклас. Ни один иной бог не давал мне таких щедрых даров. Правда, я проснулся и перенесся из той жизни в эту, где Мелоди мертва из-за моей жестокости. Но здесь я только призрак, которого привели сюда с одной целью – воссоединить мать с дочерью. Дать ей дар Сакласа. Тогда я успокоюсь и уйду туда, куда мне суждено, будь то Баладикт, Колесо или дерево.

– Я не забыл Ану, – сказал я между глотками. – И не забуду. Можешь об этом не волноваться.

Вряд ли мои слова успокоили ее. Похоже, она тонула в такой обреченности, что, даже если бы то же самое сказал сам Архангел, не почувствовала бы облегчения. Ее сутью стало отчаяние, а улыбка и кожа – лишь тонкой маской.

– Спасибо, Михей.

Лицо Мары исказилось от боли, и она на мгновение прикрыла глаза. Принцип положил руку ей на спину. Мальчик чуткий, совсем как родители – такие, какими я их узнал в своем долгом сне.

К нам пришла Аспария, которой не терпелось узнать, как я. Вчетвером мы направились в пиршественный зал замка, чтобы я поведал историю снов после манны всем желающим.

Пришли Борис, Видар и еще несколько человек, чьих имен я не знал. Я пересказал историю с самого начала. Описал каждого из присутствовавших в жизни Мирного человека. Рассказал, кем он был и во что верил. Но умолчал о собственном счастье знакомства с Мелоди. Рассказал только, как сильно Кева ее любил.

Я рассказал, как жил и как умер. Я читал им свои стихи. Говорил о мире и об охватившем его хаосе, неотличимом от хаоса нашего времени.

– Крестес с Сирмом объединились через брачный союз.

Видар отхлебнул древесного пива:

– Ты увидел какой-то безумный мир.

– Не просто увидел, – ответил я. – Я прожил жизнь другого так, словно я – это он. Словно моя душа была в его теле. Это было реально. – Я постучал костяшками пальцев по выщербленному деревянному столу. – Реальнее, чем все это.

– А у меня не было видений, когда я глотнул манны, – пожаловался Борис. – Я хотел бы увидеть то же, что и ты, только Саклас не благословил.

– Не спрашивай меня почему, – сказал я. – Я надеялся получить полный рот меда.

– Ты жалел о чем-нибудь, когда умирал? – поинтересовалась Аспария со своим странным акцентом.

– Никаких сожалений. Это было самое лучшее. Я провел последние минуты с теми, кого любил. Не растратил времени понапрасну на полях сражений за тысячи миль от дома.

Мара хранила молчание. Позже, когда мы вернулись к себе, она раскрыла мне свои мысли:

– Я все думаю, что за жизнь у Аны в том мире.

Лишь тогда наконец я спокойно рассказал то, что тяготило меня с самого пробуждения:

– Имени Михея Железного там никто ни разу не произнес. Видно, я жил и умер