Тени двойного солнца - А. Л. Легат

подошвами. Злиться на сраную погоду – без толку, потому я одаривал Медяка таким взглядом, что тот забывал спрашивать, долго ли нам осталось ждать. Кабы я сам знал.

Напротив, через две стены и одну просторную улицу вальяжно постаивал бордель. «Милая грешница», как его тут прозвали.

– Эй, Мол, – шикнул Два Зуба.

Я высунулся за ставни, и крупная капля разбилась об голову. Улица уже не полнилась зеваками, но на ней все еще оставалась лишняя троица. Халим не говорил, что их будет так много. Халим вообще зазнался, и о делах все больше молчал. Я поднял руку: еще не время.

– Долго он там будет возиться? – ковырялся в зубе Конюх. Вот уж кому больше всех не терпелось вернуться к женушке.

Это не имело ни малейшего значения. Вот полуседой гвардеец с подпевалами, тершийся у поворота к «Грешнице», – другая песенка. Поговаривали, что его часто видели при графине, а я в толк никак не возьму, для чего брать такого старика в охрану. Ну да и хер бы с ними.

– Эй, Мол, – доставал меня Два Зуба.

И с ним бы тоже. Никакого терпения в наши времена. Я показал ему жест, оттопырив все пальцы на левой, – как бы еще разглядел, чего надо. Побегут ведь все вчетвером, дай им волю…

В приоткрытых ставнях «Грешницы» замерцал огонек свечи. Дрогнул, поугас и снова зарыжел.

– Вон же сигнал, Мол…

Я высунулся, прикрыв затылок ладонью. Гвардеец-старик с подмогой растворился в темноте, точно по льду ходил после капели. Странное дело, как все так совпало. Я сглотнул ком, застрявший в горле, переждал и снова высунулся в переулок: ни души. Спят ремесленники, вольные пьют под крышами, и только нам приходится марать руки в полутьме.

Огонек засиял ярче. Пора. Пальцы сжались в кулак, и Два Зуба подскочил к окну и свесился, достав ногами до козырька. Его кожанка скрипнула, когда тот согнулся, коснувшись ногами земли.

– Потолковать. Не забывайте, – шепнул я, да только не все услышали.

Пока я спускался, Два Зуба уже пересек улицу и притерся у дверей «Милой Грешницы», точно вор. Медяк с Конюхом дышали ему в спину, а Ругга оглядывался на меня. Не стоило брать его с нами: зелен еще, юн. Лучшие мыслишки приходят опосля. Уж на одного-то повесу, нюхнувшего искрицы, хватило бы и четверых. С лихвой бы хватило.

Старшая у борделя не поменялась. Мадам Попурри, размалеванная, точно одна из девок, коротко обвела нас взглядом.

– Сладкой ночи, господа, – на господ мы, признаться, никогда не походили, – чем могу…

– Мы к Эвелине, – подмигнул я. – Как оговорено.

Еще мгновение мадам осматривала нас, затем чуть качнула головой и натянуто улыбнулась.

– На втором этаже, по правую руку от выхода. Там будет зал с большими дверями и птицей над входом. Ни с чем не спутаете.

– Какой птицей, Мол?

Я ткнул Два Зуба локтем и повел всех к лестнице. Бордель натопили на славу: самому хотелось раздеться. Ругга нервно сглотнул, увидев шлюху в одной рубахе и рыбацких сапогах. Та подмигнула ему.

– Только не испачкайте ковры, – крикнула мадам в наши спины.

Я не стал спрашивать, для чего в борделях стелют ковры: все они обрызганы и перепачканы ясно чем.

Пробираясь к лестницам, я слышал девок, вопящих, точно раненые. Мужчины делали свое дело тихо. Только за широким пологом звучала пьяная исповедь:

– Увидал ее и обмер. Веришь? – женский наигранный смех. – Обмер, клянусь!

Ругга неосторожно загромыхал сапогами по ступеням.

– Потише, дурень, – гаркнул Два Зуба, что никому не помогло.

Столпившись в коридоре, где от силы могли уместиться два гвардейца в ширину, мы замешкались. Ругга дернул головой:

– От входа налево?

– Сказали, что по правую руку, – я почесал затылок.

– Птица вон, – Конюх ткнул пальцем в большую резную дверь.

Из-за двери тянуло ароматными смолами. Я встал перед входом, поднял ладони и напомнил всем еще раз:

– Потолковать, слыхали?

Трое кивнули: Ругга, Конюх и Медяк. Я почти с мольбой уставился на Два Зуба. В зале за дверью послышался мужской голос:

– В чем еще она солгала? Может, в том, что мы венчались? – одинокий смешок.

– Тук-тук, – отбили костяшки моих пальцев.

– И ведь клялся же, что все, все кончено, – снова тот голос за дверью.

– Я сейчас вернусь, – это уже говорила женщина, хоть ее и не спрашивали.

Тихие шажки, и запах смол стал сильнее.

Я невольно подумал, что в такой большой зал проще зайти с балкона по веревочной лестнице. Будто мы – труппа сраных циркачей, вороватые бродяги… Вот до чего доводит работенка Халима.

В проеме показалась тонкая ручка с чистой кожей и ровными ноготками. Кому, как не Эвелине, обслуживать всяких повес? Пальчики поманили к себе. Я честно извлек золотые монеты и ссыпал их в ладонь. Золото пропало, появилось личико.

– Весь ваш, мальчики, – смешливо сказала Эвелина и просочилась в узкую щелку между дверьми, точно вода.

Главное – не думать о щелках и всяком узком и мокром, когда видишь кого-то вроде Эвелины. Останешься с голой жопой. Или наедине с пятеркой незнакомцев, коли дело дойдет до курева.

– Потолковать, ребята, – снова шепнул я и запустил всех в зал.

Ну, без портков оставляют и аристократов, как видно. Тот развалился на бархатном лежаке, бесстыдно закинув одну ногу на другую, из одежды – одна зеленая накидка, судя по блеску, из гребаного шелка. Та своей задачи не выполнила, сбилась где-то под поясницей, скаталась на рукавах. Это повесу не колыхало. Судя по его застывшему взгляду, он забыл не только Эвелину, но и мать родную.

Ругга брезгливо отвернулся, остальные видели не только голых, но и выпотрошенных людей. После такого чей-то стручок или титька – даже не повод для смеха.

– Драс-сти, – издевательски протянул Два Зуба, подбираясь неторопливым шагом к лежаку.

На столике, возле плетенки для фруктов, тлела трубка. Искрица лучшего сорта, тут Эвелина дурить бы не стала. В зале коптили яркие, длинные свечи. Они будут гореть часами – времени у нас с лихвой.

– С тобой поздоровались, рыло, – начал грубить Медяк.

Рылом такой профиль я б не называл. Повеса-то не из местных. Болезненно-белая кожа, темные волосы, разрез глаз – диковинка для наших баб. Видать, и впрямь с Излома, не соврал язык.

Не ясно только, как повеса управился с тем, кто Симону голову отвернул и оставил еще дюжину переломанных тел у ночлежки Крига.

– Эй! – Конюх двинул ногой по столику. Громко, но без ущерба. Вот он весь Конюх – много шума да ничего.

Взгляд повесы не прояснился, но он хотя бы повернул голову к нам. Ругга хмурил