Убийца Богов - Алимран Абдинов
Я не хотел смотреть. Но посмотрел.
Девочка стояла на руинах.
Лет пятнадцать. Высокая, тонкая, с тёмными волосами до плеч и глазами… глазами, которые я видел раньше и узнал мгновенно. Потому что они были моими. И Констанции. Одновременно — мой разрез, её цвет. Или наоборот. Лицо Констанции я не мог вспомнить. Но лицо дочери — увидел. И оно было таким, что у меня остановилось дыхание.
Она стояла на развалинах. Не города — мира. Камни, пыль, тишина. Ни деревьев, ни травы, ни звуков. Мёртвый, пустой, стёртый мир, в котором не осталось ничего, кроме обломков и ветра.
В руке у неё был меч. Чёрный, с навершием в форме змеи, кусающей хвост. Клинок Уробороса. Мой меч.
Она смотрела вверх. На небо. Пустое, серое, бесконечное небо, на котором не было ни солнца, ни звёзд, ни луны. Небо, с которого стёрли всё.
И она ждала. Ждала, что кто-то ответит. Что небо расступится, и оттуда — сверху, из-за облаков, из Безвременья — кто-то протянет руку.
Небо молчало.
Потому что на месте Хранителя Баланса не было никого.
Видение погасло. Я стоял в саду, перед Алурой, и по моему лицу текли слёзы. Настоящие, горячие, солёные. Впервые за долгое время — не от боли, не от ярости, а от чего-то такого, для чего у меня не было слов.
— Хорошо, — сказал я.
Одно слово. Самое тяжёлое слово, которое я когда-либо произносил. Тяжелее, чем «Воскрешение из Памяти». Тяжелее, чем «Прикосновение Смерти». Тяжелее, чем любое заклинание, любая способность, любой титул.
Потому что это слово означало: я не вернусь домой. Не сяду за стол с Констанцией. Не возьму дочь на руки. Не прочитаю ей сказку перед сном. Не буду обычным.
Никогда.
Алура стояла передо мной, и её маска — тысячелетняя, безупречная маска Хранительницы Судьбы — упала окончательно. Под ней было лицо женщины, которая только что услышала то, чего ждала три тысячи лет, и не знала, радоваться или плакать.
— Спасибо, — сказала она. Тихо. Просто. Без пафоса, без величия. Как человек — человеку.
Я молчал. Смотрел на фонтан из света. На сад. На деревья с серебристыми плодами. На мир, который станет моей тюрьмой и моей ответственностью. Навечно.
Потом сказал:
— Но сначала.
Алура подняла голову.
— Сначала мы возьмём Ноарха. Все вместе. Потому что я хочу с ним поговорить. Не как Хранитель с Хранителем. Как человек с человеком, который потерял себя от одиночества. Может, он услышит. Может — нет. Но я должен попробовать.
— Он не остановится, — Алура покачала головой. — Я знаю его три тысячи лет. Он не слышит.
— Ты тоже не слышала, — ответил я. — Три тысячи лет ты плела судьбу таких как я, не спрашивая, хотим ли мы этого. А я пришёл сюда и сказал «хорошо». Не потому что ты заставила. Потому что увидел лицо дочери. Может, Ноарху тоже нужно что-то увидеть.
Алура молчала. Долго. Свет фонтана менял оттенки — белый, золотой, серебряный.
— И моя команда заслужила быть рядом, — добавил я. — Они прошли этот путь со мной. Воскрешённые из памяти, бывшие враги, слепой мальчик и девочка с кошачьими глазами. Они — не инструменты. Не фигуры на доске. Они — люди. И они пойдут со мной до конца.
Алура посмотрела на меня. В её глазах — что-то новое. Удивление. Настоящее, нефальшивое удивление существа, прожившего три тысячи лет и увидевшего что-то, чего не ожидало.
— Ты… не такой, каким я тебя спланировала, — сказала она.
— Я библиотекарь, — ответил я. — Мы полны сюрпризов.
Впервые за три тысячи лет Хранительница Судьбы улыбнулась.
— Согласна, — сказала она.
* * *
Я вышел из Безвременья в закат. Трещина за моей спиной затянулась, как рана, — бесшумно, бесследно. На камнях осталось только лёгкое серебристое мерцание, как иней.
Команда ждала. Все на местах — как будто не сдвинулись за время моего отсутствия. Ким — стоя, лицом к северу. Рикон — сидя, секира на коленях. Шафак — стоя, скрестив руки. Камилла — прислонившись к скале, глаза закрыты. Вин — в стороне, неподвижный, как тень. Кайрос — на камне, молот рядом. Джума — стоя, палица в землю, как столб. Звёздный Волшебник — с трубкой, кольца дыма медленно поднимаются к звёздам. Заклинатель Змей — на корточках, змея на плечах.
Элара — на камне, обняв колени. Её глаза нашли меня первыми.
Я остановился. Посмотрел на каждого. Одного за другим.
На Ким, которая была первой, кого я вернул из памяти. Которая видела сон о зелёном поле и спросила, останется ли она, когда всё закончится.
На Рикона, который обнял меня так, что затрещали рёбра, и сказал «Босс, я живой!» — с радостью, от которой хотелось плакать и смеяться одновременно.
На Шафак, которая никогда никому не бывает благодарна, но получила назад тело.
На Камиллу, которая пыталась убить меня, уничтожила мою жизнь, а потом пожала мне руку и сказала «буду драться» — не за меня, за себя. И это было честнее любой клятвы.
На Вина, который ел врагов и делился хлебом с ребёнком. Который пришёл, потому что хотел сожрать того, кто забрал его Владыку. Простая, грубая, хищная верность.
На Кайроса, который держал горы на плечах и выращивал помидоры. Который согласился, потому что не мог иначе. Как и я.
На Джуму, чья клятва была больше, чем любой из нас. На Звёздного Волшебника, который знал правду и всё равно верил. На Заклинателя Змей, которому хватило одного слова — «клятва».
На Элару. Девочку с кошачьими глазами, которая никогда не пробовала помидор, танцевала на карнавале, разговаривала с Титаном и спросила «а ты вернёшься домой?» — вопрос, на который у меня теперь был ответ.
Нет. Не вернусь.
Но у меня есть кое-что получше дома. У меня есть эти люди. Эти невозможные, воскрешённые, аномальные, сломанные и несломленные люди, которые прошли со мной через ад и не отступили.
— Последний бой, — сказал я. — Завтра.
Никто не спросил «с кем». Все знали.
— Идёмте домой, — сказал я.
Никто не спросил «куда».
Все поняли.
Рикон встал первым. Закинул секиру на плечо. Ухмыльнулся — широко, по-риконовски, той самой улыбкой, от которой хотелось верить, что всё будет хорошо, даже когда ничего не будет хорошо.
— За вами, босс,
