Убийца Богов - Алимран Абдинов

Я ожидал белизну — бесконечную, ровную, как в видении Балгарота. Вместо этого увидел сад. Небольшой, ухоженный, с аккуратными дорожками из белого гравия и деревьями, на которых росли плоды, которых я не знал, — серебристые, полупрозрачные, светящиеся изнутри мягким светом. Скамейка у фонтана. Фонтан — без воды, по нему текла не жидкость, а свет, бесшумный, тёплый.

На скамейке сидела Алура.

Без белого одеяния, без серебряных нитей в волосах, без ореола Хранительницы Судьбы. Просто женщина в простом платье. Тёмные волосы собраны в узел. Лицо — красивое, но усталое, с тенями под глазами, каких не бывает у бессмертных. Руки сложены на коленях, пальцы переплетены.

Она выглядела, как человек, который не спал тысячу лет.

— Дункан, — сказала она. Не «Легат Душ». Не «Эмиссар». Просто — Дункан. — Ты пришёл.

— Пришёл, — я сел на другой конец скамейки. Между нами — метр дистанции, три тысячи лет лжи и одно пустое место, где должно было быть лицо Констанции. — И я знаю всё.

— Балгарот, — она кивнула. Не удивилась. — Он показал тебе.

— Три тысячи лет. Ноарх. Ты. Трон Баланса. И то, что вся моя жизнь — каждый шаг, каждая встреча, каждая потеря — была спланирована тобой.

Алура не дрогнула. Не отвела глаз, не опустила голову. Стояла и слушала. И в этом молчаливом принятии было больше честности, чем во всех её словах до этого.

— Да, — сказала она наконец. — Я хотела, чтобы ты заменил Ноарха.

Слова повисли в воздухе сада, как дым. Три слова. Простых, ясных. Приговор, произнесённый без пафоса.

— А если бы я отказался? — спросил я.

Алура медленно повернулась ко мне. В её глазах — тёмных, древних, видевших рождение и смерть цивилизаций — плескалось нечто, от чего мне стало холодно. Не злоба. Не угроза. Отчаяние.

— Тогда Ноарх в отчаянии разрушит всё, — сказала она. — Он уже близко. Сегодня вечером, по вашему времени, он начнёт жатву. Соберёт души всех великих воинов прошлого — тех, до кого ещё не добрался. Если он соберёт семь, фонарь созреет. Станет полным. И тогда у меня не будет выбора.

— Какого выбора?

— Я должна буду его убить.

Она произнесла это ровно, как произносят медицинский диагноз. Без дрожи, без надлома. Но её переплетённые пальцы побелели от давления.

— А когда умирает один из старших Хранителей без преемника, — продолжила она, — рушится одна из Нитей Мироздания. Это выглядит как исчезновение. Целая эпоха, целый континент. Тысячи лет жизни — стёрты. Люди, города, истории — как будто их никогда не было.

Я молчал. Фонтан из света бесшумно лился в чашу, и его отблески лежали на лице Алуры, как слёзы.

— Почему ты не объяснила мне с самого начала? — спросил я. Голос был тихим. Не от слабости — от усталости. Я устал злиться. Устал быть обманутым. Устал от всего.

Алура посмотрела на меня. Её маска треснула. Не рассыпалась, не упала — просто треснула, как фарфоровая чашка, и сквозь трещину проступило лицо. Не Хранительницы Судьбы. Женщины, которая три тысячи лет пыталась спасти мир и потеряла в процессе единственного, которого любила.

— Потому что человек, которому сказали, что он должен стать богом, — отказывается, — произнесла она. — Человек, который сам понял, что должен, — соглашается. Так устроены люди. Я знаю. Я наблюдала за вами тысячелетиями.

Я молчал. Долго. Свет фонтана менялся — золотистый, серебристый, белый. Циклы. Времена. Эпохи, проходящие в тишине сада, как страницы книги.

— Что значит «стать Хранителем Баланса»? — спросил я наконец.

Алура закрыла глаза. Когда открыла — в них стояли слёзы, которые не пролились. Хранители не плачут. Но стояли — на самом краю, на границе.

— Это значит, что ты больше не сможешь касаться мира как человек, — сказала она. — Ты будешь видеть всех живых, но не сможешь говорить с ними. Не сможешь обнять. Не сможешь сидеть за столом с друзьями. Иногда — раз в столетие — тебе дадут вмешаться. Один шаг. Один раз. Положить камень на дорогу, чтобы кто-то споткнулся и свернул с неверного пути. Шепнуть ветру имя, чтобы оно долетело до нужного уха. Не больше.

— Я не увижу свою дочь, — сказал я.

— Ты будешь видеть её всегда, — ответила Алура. — Каждый день, каждую минуту. Её первый шаг, первое слово, первый смех. Первую ссадину, первую слёзку, первую любовь. Ты будешь видеть всё. Но она не увидит тебя.

Тишина. Такая глубокая, такая полная, что я слышал, как бьётся моё собственное сердце. Или это был фонтан. Или пульс Мироздания. В Безвременье трудно отличить одно от другого.

— Это и есть «вершить судьбу»? — я рассмеялся. Горько, хрипло, на грани — между смехом и рыданием, в том месте, где они неотличимы.

— Это и есть держать её, — Алура посмотрела на меня. — Разница огромная. Вершить — значит решать. Держать — значит нести. Ты не будешь решать, кому жить, а кому умирать. Ты будешь следить, чтобы весы не опрокинулись. Чтобы было и то, и другое — жизнь и смерть, свет и тьма, радость и боль. В равных долях. Всегда.

— А если я откажусь? — спросил я.

Алура не ответила сразу. Она встала, подошла к фонтану и опустила руку в поток света. Свет обтёк её пальцы, как вода, и на мгновение я увидел — в этом свете, как в зеркале — другую руку. Мужскую. Тонкую, с длинными пальцами. Руку Ноарха, которая когда-то лежала на её плече.

— Тогда Ноарх убьёт всё, — сказала она, не оборачиваясь. — Не сегодня. Может, не завтра. Но когда-нибудь фонарь переполнится, и он станет тем, чем хочет стать — абсолютной силой без противовеса. И тогда Мироздание рухнет. Не мгновенно — медленно, по кусочкам, как дом, из которого вынимают кирпичи.

Она обернулась.

— А много лет спустя — твоя дочь. Она повзрослеет, когда мир станет ей нужен. Когда она полюбит, когда найдёт своё место, когда привяжется к людям и вещам. И мир рассыплется у неё под ногами, как песчаный замок.

— Не надо, — я поднял руку. — Не надо манипулировать мной через…

— Я не манипулирую, — Алура шагнула ко мне. — Я показываю. Разница — та же, что между «вершить» и «держать».

Она протянула ладонь. На ней — маленький,