Росомаха. Том 5 - Андрей Третьяков
— Завтра начинаем тренироваться, — сказала Арина, откусывая кусок мяса. — Я уже составила план. Утром — бег, днём — отработка ударов, вечером — анализ ошибок.
— А когда спать? — спросила Лиля с лёгкой усмешкой.
— Спать будем после победы, — отрезала Арина.
Я слушал их перепалку и улыбался — в этом было что-то тёплое, почти домашнее, будто мы были не просто соседями по съёмному жилью, а настоящей семьёй.
Поздно вечером, когда девушки разошлись по комнатам, я сел у камина, глядя на огонь. Алиска свернулась на коврике у моих ног, положив голову на лапы, и иногда поднимала морду, чтобы посмотреть на меня.
«Ты справишься», — сказала она мысленно, и в её голосе не было сомнений. «Я знаю».
«Спасибо», — ответил я.
Я ещё посидел немного, глядя на угли, которые тлели в глубине камина, на языки пламени, которые лизали поленья, согревая комнату. В доме было тихо — только где-то внизу скрипнула половица, и я понял, что Василий проверяет замки перед сном.
Глава 13
Утром за окном было тихо — не слышалось ни привычного щебетания птиц, ни даже ветра, который обычно шумел в кронах деревьев в это время года. Только редкие капли дождя, которые начались ещё ночью, иногда стучали по подоконнику, разбиваясь о стекло мелкими брызгами, и этот звук, одинокий и размеренный, действовал успокаивающе, возвращая мысли в привычное, будничное русло.
Я лежал на кровати, глядя в потолок, и чувствовал, как когти под кожей откликаются на моё пробуждение лёгким, едва уловимым теплом, которое разливалось от костяшек пальцев к запястьям, будто кто-то невидимый проводил по венам тёплой, живой нитью. Они не чесались, не напоминали о себе настойчивым покалыванием, как это бывало в первые дни после того, как Росс вплел их в мою плоть. Теперь они стали частью меня — такой же естественной, как рука, как нога, как дыхание. Я мог забыть о них на время, занятый делами, заботами, тренировками, но стоило сосредоточиться, и я чувствовал их там, между суставами, где кости пальцев сходились в тугие, подвижные узлы. Они ждали. Они всегда ждали, когда я позволю им выйти.
Я выпустил их на секунду, просто чтобы убедиться, что они на месте. Когти выскользнули из-под кожи беззвучно, легко, будто их и не сдерживала никакая преграда, и в сером, утреннем свете, падающем из окна, они казались тусклыми, почти незаметными — белые, матовые, с едва заметной желтизной у основания, они не походили на грозное оружие, способное резать камень и рвать магические барьеры. Скорее, они напоминали старые, потрёпанные кости, которые валяются на изнанке после того, как монстры сожрали друг друга, а падальщики добили остатки. Я разжал кулак, и когти скрылись под кожей, не оставив после себя ни шрамов, ни следов — только лёгкое, быстро проходящее тепло.
В комнате было тихо. Где-то внизу, на кухне, Василий уже гремел посудой — я слышал его приглушённое ворчание, звон чашек, которые он переставлял с места на место, и запах свежей сдобы, который поднимался снизу, просачивался сквозь неплотно прикрытую дверь и смешивался с тем особым, чуть сладковатым ароматом, который всегда витал в этом доме по утрам. Пахло мёдом, топлёным маслом и чем-то ещё, тем неуловимым запахом, который бывает только в старых, обжитых домах, где каждая вещь помнит своих хозяев и где даже воздух кажется тёплым и уютным, несмотря на осеннюю сырость за окнами.
Я потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки, и сел на кровати, свесив ноги на пол. Я посидел так минуту, собираясь с мыслями, потом встал, накинул халат, который старый слуга предусмотрительно повесил на спинку стула ещё с вечера, и вышел в коридор.
В доме было тихо. Из-за двери Арины не доносилось ни звука — она спала, накрывшись одеялом с головой, как делала всегда, когда за окном было пасмурно. Лиля, судя по тишине за её дверью, тоже ещё не проснулась.
Я спустился вниз, и запах свежей выпечки стал гуще, плотнее, почти осязаемым. Он смешивался с ароматом заваренных трав, которые Василий всегда добавлял в чай по утрам, и с лёгким, едва уловимым запахом дыма из печи, который тянуло из кухни в коридор. Старый слуга стоял у плиты, повернувшись ко мне спиной, и что-то бубнил себе под нос, помешивая деревянной ложкой в большой чугунной кастрюле.
— Доброе утро, Василий, — сказал я, проходя в столовую.
Он обернулся, и его лицо, раскрасневшееся от жара, расплылось в улыбке, которая сделала его похожим на доброго, старого деда, каким он, в сущности, и был для всех нас.
— Доброе утро, ваше благородие, — он вытер руки о передник и заспешил к столу, поправляя салфетки, переставляя чашки, проверяя, всё ли на месте. — Выспались? А то я вчера слышал, вы поздно ложились. Опять эти ваши тренировки, книги, бумаги… Молодёжь, что с неё взять, не угомонится, даже когда спать пора.
— Выспался, — я сел на своё место, взял чашку с чаем, которую он тут же пододвинул ко мне, и отпил маленький глоток. Чай был горячим, крепким, с мятой и мелиссой — Василий знал, что я люблю, и всегда готовил по-особенному, добавляя травы. — А ты? Опять не спал?
— Да куда мне, старику, — он отмахнулся, но я заметил, как блестят его глаза. — Я и так мало сплю. Дела, заботы… Вон, Арина Алексеевна вчера до полуночи тренировалась, свет в окне горел, я проверял. Лилия Сергеевна с ней сидела, книжку читала. Молодёжь, что с них взять…
Он снова повторил про молодёжь, и я невольно улыбнулся. Василий был старой закалки — он считал, что спать нужно ложиться с закатом, а вставать с рассветом, и всё, что выходило за эти рамки, было «баловством» и «непорядком». Но при этом он никогда не запрещал, только ворчал, и в этом ворчании было столько тепла и заботы, что никто не обижался.
Завтрак прошёл в тишине — я ел блины, которые Василий пёк по особому рецепту, с мёдом и сметаной, и думал о предстоящем дне. Арина и Лиля спустились, когда я уже заканчивал, и сразу же начали спорить о том, кто первым займёт ванную — этот спор был таким же привычным, как утреннее ворчание
